— Тот же «Жигуль», Аля. У него, я заметил, левая фара запылена. У того, кто шел за нами, у этого, кто во дворе стоит, левая фара в пыли, нырнула где-то. И это одна и та же машина, все та же. Ясно? Кто может знать, что ты прилетела сегодня рейсом «701-м»?
— На службе знают. По телефону предупредила.
— Почему не встретили?
— Сказала, что муж встретит. Да и что я за птица, Степан? Бухгалтерша всего лишь. И не всей конторы, а одного отдела.
— А кто послал в командировку? Отдел?
— Нет, включили в комиссию от всей конторы.
— И знают, что ты можешь за документы привезти?
— Да ты что?! Да я, Степан, и не вникаю в глубины. Это братья станут вникать. Есть у них уже и покупщик. Он там остался, в Красноводске. Вот он бы перевезти эти документы не смог бы. За любые деньги не пропустила бы таможня тамошняя. Они там, туркмены эти, самолюбивый народ. Свое берегут, вцепились в свое.
— А месторождения нефти и газа толкают и толкают иностранным фирмам.
— Толкают, но с оглядкой. Контрольный пакет акций всегда у них остается.
— Если только знают, что контролируют. В твоем чемодане, вроде, дополнительные сведения лежат. А? Стоит, стоит серяк у помойки. Спущусь, набью морду. А?
— Валяй, спустись. Нет, не ходи. Ты напролом попрешь. Если, действительно, кто следит, так это установить надо. Раз. И надо срочно документы увозить из квартиры. Два. К тебе и надумали обратиться, чтобы припрятал.
— Понял, понял.
— Свой ведь.
— Установка на своих? Да, клановая выучка. Впрочем, чеченцы тем и держатся. Вообще, на семью ставку делают мусульмане лучше, чем мы, православные.
— Мои Тимур и Чары никакой религии не знают. Деньги, денежки — вот их религия.
— А все же, как помолились, — свои, своя, свой… Смотри, стронулся серяк, покатил. А знаешь почему? В окуляры установил, что мы его заметили. Блеснули разок линзы, я приметил. Вот и в машине приметили, что приметил. Верно, из квартиры папочки надо убирать. И прямо сейчас. Пока «Жигуль» в пути, мы тоже покатим. Давай свои папки.
— Их пять. — Ангелина Павловна вернулась в комнату, стала вынимать из чемодана пухлые папки, передавая их мужу. — Четыре ты отвези к себе, Степан. А одну я, как велено, покажу кому-то там у нас в конторе. Братья велели. Это как наживка. Главное — в этих папках, которые ты увезешь.
— А кто в конторе-то, знаешь его?
— Мельком. Какой-то иностранец, приятель нашего шефа и нашего Багина, твоего в прошлом коллеги. Этот иностранец говорит по-русски не хуже Черномырдина. Мне с тобой ехать, Степан?
— И сына прихватим. — Степан ужал папки под локтем.
5
Этот старинный особняк в два этажа с мезонином, хоть и находился в самом центре Москвы, был никому не ведом, даже старым москвичам неведом. Знали, что какие-то руины стоят, затесавшись между двумя новыми высотками, знали, что давно уже эти руины обречены на снос, но не помнили, что да что тут было раньше, когда-то там, еще до них, хоть и до самых старых из еще живущих.
И вдруг воспрял особняк. За кротчайшее время. Сперва в полотнища себя упрятал, — нынче часто загораживают руины от глаз, чтобы не пугать иностранцев, чтобы не позорить центр столицы. Это как богатая семья, у которой есть нищий родственник, оборванный и жалкий. Заявится если, его мигом препровожают на кухню, упрятывают от знатных гостей.
Спрятали руины, зашторили, тройку месяцев продержали в таком виде, и шторы, подобно занавесу, развели. И возник нарядный, теплый для обозрения, особняк. Старинный, вправду старинный, всеми лепнинами своими, бронзой ручек дверных, дверями дубовыми, но и молодой, наполненный живой жизнью, красивый, не просто красивый, а — симпатичный. Такой самый, в котором некогда — не так уж давно для древнего города — жил-поживал какой-нибудь сановник, рода высокого. И вот даже и герб обозначен на фронтоне. Не ясно, что он втолковывает своим всадником с копьем, своей птицей хищной на плече у всадника. Но и ясно. Воин и землевладелец утвердил этот древний род, царев слуга. Вот такой вдруг возник особняк в два этажа с мезонином. И в этом особняке разместилось, сразу заняв его, некое содружество людей, новых и молодых, но родственно похожих на людей из прошлого, на воинов в погонах, с орденами, ну, регалиями и, что важно, важней всего, лицами, похожими до умиления на тех, кто еще недавно — в старине-то все недавно — утверждали, прославляли Россию. Словом, в доме этом обосновались воины недавних сражений, ветераны-афганцы. Им положено было и в мирные будничные дни часто появляться и в форме и при орденах. Они не бахвальства ради, а во имя идеи, были и после войны, уже и на пенсии иные, военными. Не себя защищали, а честь солдата. Вот такие воины входили в дом, покидали его, подкатывали и укатывали на разных марок машинах. Больше всего было полувоенных «джипов», мощных, стальными бамперами атакующих автомобилей. Хоть через минуту — и в бой. Прикажут — и в бой.
К этому нарядному особняку, обжитому смелыми и сильными участниками недавних сражений, и подкатил на своей «вольве» Степан Седых. Нашел место для парковки, смело поставил машину почти у парадного входа. Там не всякий — это ясно! — мог паркануть машину. И при парковке — это ясно! — соблюдалась субординация. Степан Седых смел тут паркануть свою «вольву», рядом с «фордами» и «мерседесами», ну и «джипом-чарокки». Он тут был не последним в ряду даже и первых.
— Пошли в дом, — сказал Степан жене и сыну.
Коля выскочил из машины, он был горд отцом. Он-то понимал про то, кто и где тут может парковаться, кто и в каком тут пребывает авторитете, а если точнее, в какой кто весовой категории. Мальчишки все понимают, но только, конечно, про главное. А что могло быть главней авторитета среди афганцев, возглавивших целое братство солдат?
— Может, я в машине тебя подожду, Степан, — сказала Ангелина Павловна. — Не люблю я ваш форсистый народ. Ну, да, да, воевали. Пора бы за дело взяться.
— Как твои братишки?
— Хотя бы.
— Пошли, пошли, жена. Еще не поняла, что в минное поле вшагнула? Этот серый «жигуль» опять за нами увязался. Наверное, мотор у него с иномарки, пер за мной без малейшего усилия. — Идем! Не то похитят ненароком. Я у тебя, мать, нынче в охранниках.
Вошли в дом. На вахте, на пропусках подполковник стоял. При боевых орденах. Ну, не стоял, сидел за утлым столиком, но