Коля горд был за отца. Сразу усек, что батя его тут пользуется большим уважением. Он и раньше знал это, и раньше бывал здесь. Но хочется всякий раз заново пережить это гордое и сладостное самоощущение, что ты сын вот такого вот человека, воина среди воинов.
Поднялись по мраморной лестнице из холла на первый этаж. Не тот, конечно, мрамор, по которому ступал сам Петр Великий. Теперь разведали про особняк, — кто да кто жил тут, бывал тут. Не те и стены, и лепнина под потолком не та. Все, как ни старались, новодел. Историю не поторопишь. Извольте уж сами и делать эту историю. Вот лет через сто, лучше двести… А какими вы будете в глазах своих потомков лет через двести? Да и будет ли что тогда на Земле — тогда, лет через двести?
Поднялись, пошли мимо дверей, на которых сверкали имена и звания владельцев кабинетов. А должности были не обозначены. Тайна. Тут вершились дела, близкие к военной службе, к защите Родины.
Те офицеры, что шли навстречу Степану Седых, его жене и сыну, здоровались с радушием, но в разговоры не вступали. Они жили заботой службы. Но — радушие чувствовалось, хотя Степан Седых прибыл в штатской одежде, шел, хоть и без костыля, но все же прихрамывая. Вот в том-то и дело, что мог явиться сюда не в форме, что был по сути не строевым уже. И даже как-то уж очень в штатской манере нес под мышкой громоздкие папки-самоделы. И все же, уважаем был, как даже генерал. Из уважаемых генерал.
— Пап, ты теперь какой тут начальник? — спросил почтительным шепотом сын.
— Инструктор, — сказал отец.
— Главный?
— Равный. Сберегатель опыта. Старейшина, так сказать.
— Тогда понятно, — сказал Коля, хотя мало что понял.
Вошли в одну из комнат, дверь в которую была приотворена, а за дверью кто-то радостно хохотал, жизнерадостно хохотал, перемежая смех словами — вскриками.
Вошли. Степан в дверях пропустил вперед жену и сына.
Кабинетик был небольшой, но занятный. Здесь стены были из былого, могучей клади, аркой была комната наделена. Эта арка уходила за утлую перегородку, здесь был налицо тот самый передел, когда век нынешний потеснил былой, чиновный скудный интерес возобладал над дворянской размашистостью. Но тут, в тесноте пребывая, столько было всяких-разных компьютеров, клавишных вычислителей, телефонов, ну, и телевизоров — большого и маленького, — и видиомагнитофона, конечно же, что комната превращена была в какой-то современный блок управления. А была комната вполне жилой, между тем. Диванчик, слегка прогнутый, низко приник к полу, к реставрированным узорам дворцового паркета. И был диванчике застлан пледом, был при подушках обжитых. Холодильник еще был, явно не пустой, как-то угадывалось, что не пустой. По хозяину, что ли, угадывалось, что в холодильнике есть и что выпить, и чем закусить. Хозяин, громко говоривший сейчас по телефону, был в форме морского офицера. Но китель был распахнут, да и сам по себе распашливым был этот почти квадратный, сильный, усатый, веселоглазатый капитан третьего ранга. Такие в подводном флоте служат. Дух легендарного Маринеску воплощался тут в образе офицера, витал в самом кабинетике, где было тесно, как в небольшой субмарине, но веселье и сила должны были себя оказывать, что было и обязательным, когда сотни две метров воды морской над твоей головой. А за парой узких, как бойницы, окон первоэтажно жила Москва, мелькали женские ноги, которые внимательно провожал взглядом громко-веселый моряк, квадратный и сильный и еще молодой, хотя и пристарил себя обширными усами.
Не вешая трубку, он кинулся, встречая, к Степану, он натянул шнур, попытавшись поцеловать руку Ангелины Павловны, он ухитрился подхватить Колю и усадить к себе на сильное плечо. И при этом кричал в трубку, закругляя беседу:
— Буду! Готовься! Нет, не она! А вот это — она! Жди! Тут ко мне легендарный мой друг пожаловал со всем своим семейством. Знаешь, какая у него жена? Не знаешь? В трубку разве не углядел? Верно, красавица! Пава! Ну, будь! — Наконец усатый и веселый капитан третьего ранга повесил трубку и смог полностью отдать себя гостям.
— А парень-то вырос, — сказал он, оглядев, покрутив мальчика. — А Ангелина-то Павловна-то, а ведь и верно, ну, прощения прошу, пава. У нас, у русских, если уж красавица, то… Степан, а ты что здесь забыл, на службе своей? День зарплаты еще не скоро.
— От зарплаты до зарплаты, стало быть, появляюсь? — Степан Седых не выпускал из-под локтя папки, а потому и был скован в движениях. Но все же коротко втолкнул в друга распяленную ладонь, а тот ловко ушел от толчка. Чуток они повозились, каратисты, так именно и приветствуя друг друга, вроде бы начав рукопашную.
— Дядя Икар, — изумился Коля, оглядываясь. — У вас тут столько всего, что глаза разбегаются. Можно даже со всем миром поговорить. Через спутник.
— Да они у меня не включены, эти звери экранные.
— Как так?
— А я не умею их в дело пускать.
— Как так? — Коля не мог понять и поверить.
— А вот так. Полагаются, взял, установил. А включать, осваивать, это уже другое дело. Лучи они, говорят, из себя в человека вводят. Еще вдруг проблемы начнутся семейные. А, Степан? Ты-то понял меня? Не для морской это пехоты.
— Хотите, дядя Икар, я включу этот компьютер? — Коля уже был за столом у стены, уже включал шнур. Вылез, присел к компьютеру, кнопки быстро перестучал пальцами, и вдруг засветился экран, засеребрился.
— Стой! Стой! — не в шутку испугался хозяин кабинета. — Как это ты так?!
— А так. — Коля нажимал на кнопки, втолковывая что-то в экран, но тот скупо откликался. — Он у вас еще ничего не набрал, — сказал Коля. — Хоть какую-нибудь информацию хотя бы. Его научить надо, дядя Икар.
— Сколько тебе лет, парень?
— Скоро тринадцать.
— Господи, что же будет с вами, друзья, когда мальчуган ваш чуток подрастет? А со страной что будет, когда эти вот, такие вот усядутся всем скопом за компьютеры? Взлетим, а?
— Эта модель из старых, — сказал Коля. — А вообще, мир на пороге рывка в компьютерный век. Дядя Икар, хотите, я вас введу в