— Потом, потом, Коля. Выключай. Облучимся. А ведь мы с твоим отцом люди женатые, нам соответствовать надлежит. Степан, чем обязан?
— Да вот, приволок папочки Ангелины, пойду в сейф суну. У нее на службе ремонт, а папки все же казенные, не след их дома держать. Она только из командировки.
— Из каких мест, Ангелина Павловна? Смотрю, шибко загорела. Не с Каспия ли, раз при нефти?
— С Каспия, угадал.
— Теплое море. Суровое море. Рыбку там всю повычерпали? Килька-то хоть осталась? Вы там обженились, а я там служил.
— Вечерком заскочи к нам, Икар, леща каспийского отведать.
— Привезла? Вот умница! А что, и заскочу.
— Побудь тут у Икара, — сказал Степан. — Можно, Икар? Я мигом обернусь. Зачем вечера ждать, сразу и покатим к нам. — Он подправил папки под локтем, вышел из кабинета.
Всего несколько шагов по коридору и Степан Седых очутился у двери с табличкой с его именем и званием. Постоял, поглядел на табличку, как если бы к кому-то, а не к себе пришел, в свой собственный кабинет сейчас вступит. Пожалуй, что и не к себе — такое ухватил чувство. Редко стал бывать тут, мало, что ему поручалось, почти и совсем ничего не поручалось. Но — держали и даже старательно не отпускали. Он был хромоват, да опытен, он мог научить, растолковать, как следует бойцу действовать, когда он сам — один, когда вокруг неведомое, могут и подстрелить. От Афганистана жила в нем выучка, с той войны наитруднейшей обозначилось его мастерство, да, да, солдата-одиночки, умельца в бою, профессионала в деле ликвидации врага. Он был — умелым, был обученным, был мастером по части ликвидации врагов. Самолично. Не на картах, не в штабах всяких, а когда сам себя подставляешь. Себя, любимого. И тут уж не до ошибок, прикидок, тут либо ты его, либо он тебя.
После Афганистана, подлечив ногу, стал инструктором. Так и шло. Его ценили даже не за умелость, а за характер. Какой такой характер — он понять бы не смог, даже если б очень задумался над этим вопросом. Сам себя со стороны и не поймешь, изнутри же самого себя как-то иначе понимаешь, чем все остальные. Он себя — так понимал, другие — иначе. И ценили за что-то. Не отпускали на пенсию, хотя пенсию он уже давно начал получать. Но можно совмещать пенсию и работу. Он — совмещал. Себя, солдата-профессионала молодым бойцам демонстрировал. И чувствовал, что ему верят, что его уважают. Что ж, выходит, его держали потому, что уважали? Много это, тянет на оклад полковника, на этот полупустой кабинетик, куда, наконец, вступил, отомкнув дверь.
Тоже зауженный был кабинетик, тоже из дворянского времени выгороженный. Но оконца зарешеченные выходили тут во двор, в еще не прибранное после капитального ремонта пространство, где свален был строительный материал, где привольно было прогуливать собак. Какой-то хмурый дядя в серой куртке, каких многие тысячи, и прогуливал сейчас тут собаку. Конечно же бультерьера. А в арке, вдали, но и недалеко, почти собакой показался серый «жигуль», тот самый, сразу узнанный, хоть и был серо-незаметен. Узнан был потому, что узнавать Степан был обучен. Неприметность бывала для него сигналом, чтобы приметил. Вот так. Парканулся, стало быть, этот автомобильчик совсем там, где нужно ему было. Зашел со спины, затаился, высматривал.
— Ну, ну, — сказал Степан. Он себя послушал, свое это «ну, ну». Настораживаться начал. Привычный холодок поймал в себе. Может, это мнительность засела в нем, как радикулит какой-нибудь? Может, и мнительность — этот радикулит на опасность военного профессионала.
Степан прошелся, прихрамывая по кабинету. Когда задумывался, он сильней хромал. Огляделся, скользнув глазами по оконцам, во двор глянул. Да, какой-то хмурый дядя все бродил там с собакой, натягивающей поводок. Ну и что? Ну, заглянет к нему в оконца, и что за беда? Кабинет полковника Степана Седых был почти пуст, не обихожен для длительного в нем сидения каждый день. Сюда лишь иногда входил хозяин, недолго здесь пребывал. Его служба была не кабинетной.
Вот у капитана третьего ранга Икара Пашнева, вот там было навалом всяких вещьдоков, всяких обозначений, чем офицер занимается. И даже с избытком, поскольку компьютеры там его не говорили правды о его работе. Кабинет полковника Степана Седых и вообще ничего не говорил, имея стол с пустой поверхностью, кресло не из престижных, ну и этот сейф-ящик. Были и три телефона. Меньше уже просто было бы неприлично. Была и фотография большая на стене. Так, какой-то групповой снимок. Со двора, между прочим, не разглядеть. А если подойти и глянуть, как это сделал сейчас Степан, то снимок ему напомнил друзей, школу офицерскую, ту самую, о которой нигде не прочитать в справочниках. Друзей было на снимке много. Молодые и крепкие лица. На погонах у всех лейтенантские звездочки. Редко, кто тут был в капитанском звании. Давний снимок.
Себя нашел на этом снимке. Стоял в правом ряду, не у стенки все же, но и не среди первачей их выпуска. Был он тогда старшим лейтенантом. Что — звание? У них, у «альфовцев», а это были они, те самые, — у них по-иному звания образовывались. И чтили у них не за звездочки на погонах, хотя и стремились заиметь их, сперва вот с одним просветом, а там и с двумя. Армейское стремление к званию им было ведомо, но исповедовалось между ними нечто повыше, превыше звания и наград. Особый был род войск. Пожизненный род войск. Из «альфовцев» не выбывают.
Степан подошел к ящику-сейфу, выложив на стол возле сейфа свои папки. Открыто положил. У себя был, без свидетелей, чего ему утаивать? От этого, что ли, дяди с собакой с розовыми глазами убийцы? Пусть смотрит, если только смотрит. Степан с шумом отворил сейф, громко набирая цифры кода, отшвыривая дверцу. Сейф его был великолепно пуст за ненадобностью. Да такие ящики и не спасут, если что. Их можно просто увезти, если надо. Для проформы стоят, для мелкой утайки. Этот сейф иногда служил для короткого хранения банок с пивом. Но они там быстро угревались. Не холодильник был, а сейф. Сейчас и банок в нем не было. Разве что какие-то бумажки в тонкой папочке. Так, какая-то служебная писанина, не имеющая значения. Степан взял со стола, поднял даже, беря, четыре большие папки-самоделы и движением открытым, когда и плечо работает, зашвырнул папки в сейф. И — все. Но не совсем все. Загородив собой сейф, он