Нет, исключено! Машина-то та самая. Выйти, схватить дядю за шкирку, дознаться, что он тут делает, а? Нет, а вот это — исключено. Еще не подставился, да и мало чего сам по себе значит. Оборвется сразу ниточка. Пускай, пускай вынюхивает по-собачьи. Открылся.
Степан подошел к столу, к трем своим телефонам, — к совсем малому чиновному престижу по нынешним временам, — набрал коротко на одном из аппаратов нужный номер. Двумя нажимами набрал, то был служебный телефон, местного значения. А ведь иные так же вот самому президенту страны звонят, коротко набирая. У них и аппарат стоит с табличкой: «президент». Горды, наверное, необычайно, что такой у них аппарат. А все же, все же, к Богу ни у кого аппарата нет. А решает-то Бог.
Сразу откликнулся в трубке женский голос:
— Фирсова слушает.
— Бога там в твоей кладовке нет, Таня? — спросил Степан.
— Степан!? Явился все-таки!? Какой еще Бог?! Ты для меня бог. Или не знаешь? Забежать или сам зайдешь?
— Ты там одна?
— Одна. А тебе не все равно?
— Не все равно. Жди. Сейчас буду.
Степан опустил трубку, глянул во двор. Хмурого с красноглазой собакой уже не было. И «жигуль», прощаясь, успел мелькнуть, отъезжая. Может, и никакой не «хвост», может, впал ты, Степан, в свою радикулитную мнительность?
А все же, утаиваясь от кого-то, а все же по низу, пригреб к себе папки Степан, вынес их в коридор, спиной отгораживаясь от окон.
6
Фирсова эта, для которой Степан Седых был богом, обреталась в тупиковой комнатушке без окон, с полу до потолка высокого в стеллажах. И на этих стеллажах заманчивые виднелись автомобильные запчасти, заманчивые громоздились разные хозяйственные разности. И пахло в кладовке деловым, прельстительным запахом лака, кожей пахло, белилами и даже, вроде бы, одеколоном. Тем самым, тройным, который пригоден в трудные мгновения и для употребления вовнутрь. Словом, отрадным чем-то благоухало тут для всякого мужчины.
Татьяна Фирсова, хоть и в синем невзрачном халате пребывала, но все же причесана была затейливо, успела за пару минут и губы обвести. Она в тех годах была, когда, как говорят, в сорок пять — ягодка опять. Она кинулась к Степану. Нет, не обнимать-целовать, как можно, на службе тем более? — но кинулась, встречая, как встречают друга. Он ей вместо себя вручил папки, нагрузил сразу. Скомандовал:
— Прибери, мать.
— А что тут?
— Так, наброски на местности. Из былых времен память. Но надо их спрятать, Таня. Поняла, спрятать? Нам с тобой они не нужны, а вот кто-то может по ним что-то там прочесть. Сунь в ряд всякого прочего. И забудь про них. Поняла, забудь?
— Поняла, поняла, Степа. Ты ведь у нас из бывших разведчиков. Все в игры старые играешь? Мужики это любят. Иной и на пенсии, но если был судьей, так даже в жэке у себя товарищеский суд создает. Играет в судью. Между прочим, в моем жэке такой суд есть. Житья просто нет, все вынюхивает бывший судья. С кем ты, когда пришла? А ты, Степа, гляжу, картами занялся. Бои былые исследуешь? Так проиграли войну-то. Чего уж.
— Татьяна, много говоришь. Хотя, знаю, не болтлива. Потому и прошу эти папки упрятать. На день-два всего. И — молчок. Уговорились?
— Я бы, Степан, с тобой о чем угодно б уговорилась. Ты у нас еще в молодых ходишь.
— У кого это — у нас?
— У женщин. Но ты с репутацией однолюба. Не наскучило?
— Кстати, у Икара в кабинете сейчас моя Ангелина Павловна гостит.
— Да ну? — Татьяна Фирсова сразу же себя одернула, свой халат синий ладонями одернула. — С чего бы это? Она же в командировке у тебя?
— Вернулась.
— А я все думала, оголодает мужик, тут я его и приглашу на пельмени.
— Очень ты, Таня, откровенничаешь. Завела кого-то? Блефуешь?
— Да, ты умный, Степан. А что, нельзя?
— Отчего же, можно. Но учти, будем утверждать всей командой. Нам твой Костя другом был. Учти, в плохие руки мы тебя не отдадим.
— Я, что же, вещь какая-то для вас?
— А хотя бы. Жена друга, Татьяна. Друга!
— И ничего мне нельзя? Шесть лет прошло.
— Будем решать.
— Решайте, решайте. Да мне и самой ничего не нужно. Траур в душе. Зайдешь? Ну хоть с парнями, командой всей? Честное слово, я скучаю, хоть вы и диктаторы.
— Друг — всегда диктатор. Зайду, через денек-другой и зайду. Но один. И сперва скажу, чтобы перенесла папки к себе домой. Засунь их только в авоську, не прозрачную. Вот за папками и зайду.
— Ясное дело, за чем же еще. Сходить, что ли, поздороваться с твоей королевой?
— В другой раз, Таня. Она в заботах.
— Ее папки эти? Ох, Степан, поберегись! Она у тебя — баба шибко современная. Как же, бухгалтер!
— Главный.
— Вот я и говорю. У нее там нефтью торгуют. Так?
— Я пойду, Таня. Молчок, ладно?
— Можешь не повторять. А плата за страх, Степан?.. — Татьяна придвинулась, но не весело, хотя, вроде, шутила, притронулась губами к щеке Степана. Не чмокнула, не поцеловала, а прижалась губами. Опечалилась. — Ступай, полковник. Смотрю, Седой, впутываешь ты меня…
Степан Седых строго поклонился женщине. Вышел.
А в кабинете Икара, когда Степан вошел туда, было весело. Сынок Коля сидел за компьютером, экран которого светился и оживал строчками. Коля задавал вопросы, Икар, как ученик, отвечал, явно напрягаясь от слишком уж прямых, даже недозволительных вопросов мальчика. Но ведь мальчик, чего с него взять. Коля как раз спросил, чтобы внести ответ в память машины:
— Вы сколько раз были женаты, дядя Икар? Но не формально, а фактически. Формально всего два раза. А по правде, если?
— Два с четвертью, — отшутился Икар.
— И сколько всего женщин в этой четверти? — спросил Коля, нависая рукой над клавишами, чтобы тотчас же и зафиксировать ответ.
Икар беспомощно оглянулся на Ангелину Павловну, которая, посмеиваясь, стояла у окна, смотрела, что там — на бойкой улице, где