— Куда тебе без нас? — сказала Татьяна. — Садись, перекуси. Сам решишь, что рассказать, про что умолчать. Про налет парни знают. Гудит уже Москва. Какой-то не нашенский налет, подарочный какой-то. Ты выпей, Степан, разожмись. Грибки твои любимые. Сама собирала, не бойся. И водка не фальшивая, из заветного запасца.
— Тогда не травили еще техническим спиртом, — сказал второй друг, но тоже из первых трех. Тут у них все были друг для друга первыми. Этот, второй из первых, был обаятельно улыбчив, весь запас молодости из былого в улыбке уберег. Ныне он был потерт жизнью, которую наверняка расходовал не скупясь. А улыбчивость его была привычкой. Зубы сохранились. Одет он был бедно, маловатая ему спортивная куртка была штопана по вороту. Но гордилась на куртке громадная буква «Д». Как же, спортсмен, «динамовец»! Этот улыбчивый, налил себе, выпил сам — один, задумался ненадолго, важно изрек: — Это что-то новенькое, этот мебельный налет. Не сталкивался с подобным. Могу, Степан, если нужно посодействовать. Из любопытства. Я, ты знаешь, книжку пишу о разных там случаях. Факт занятный.
— Могу и я, Степан, рядом с тобой побыть, — сказал лысый друг. — Я, как всем вам известно, тоже книгу собираюсь писать, материалы подбираю.
— Писатели! — сказал Степан. — А ты, Таня, тоже книгу задумала писать?
— Я и пишу, — сказала Татьяна, вдруг погрустнев. — Воспоминания о полковнике Константине Фирсове. Вы-то, дружки закадычные, его забыли. Кому, как не мне…
— Не забыли, Таня, — сказал улыбчивый. — Почитаем.
— Вот и почитаете. Но сейчас не о Косте речь. Степан, как думаешь, кто на тебя наехал? Почему?
— Я с боку, — сказал Степан. — Дела жены. Она, как вы знаете, в нефтяном бизнесе трудится. Бухгалтер в какой-то «газпромовской» конторе.
— Тогда все ясно-понятно, — сказал лысый. — В смысле, что туман.
— Деньги-денежки, — сказал улыбчивый, просияв улыбкой. — Ангелина Павловна у тебя, Степан, хваткая женщина. Полагаю, что шантаж. Угадал? Не исключено, что сейчас, пока ты с нами беседуешь, твою квартирку обследуют. Отыскивают что-то там у тебя.
— Не думаю, — сказал Степан. — Не с глупыми дело имею. Уж очень просто бы было. Да и риск велик. Моя квартира на сигнале. Не могут не учитывать, что я все же в службе нахожусь.
— А вдруг они тебе новый холодильник привезли, — сказал лысый? — Двухкамерный, громадный. Долларов тысячи на две. А? Вскрыли дверь, втащили. Даже соседей позвали, чтобы дверь придержать. А?
— У него, я помню, хороший холодильник, сказал улыбчивый. — Давно у тебя не был, Степан. Перестал звать. Говорю, Ангелина Павловна твоя, ты уж прости, чуток забурела. Они все, кто при нефти, гордые нынче.
— И меня перестал звать, — сказал лысый друг. — Повсеместное расслоение идет в стране. На богатых и бедных.
— У меня собираемся, мало вам? — сказал Татьяна. — Нет, не думаю, что они повторят прием. Ждать надо чего-то другого.
— А его самого захватят, даром что полковник, — сказал улыбчивый и просиял улыбкой. Азартной даже. — Легко и просто. Подкатят на машине, цап — и все. Как в боевиках американских цапают. У нас в Москве сплошной сейчас боевик, а не жизнь. Взрывные устройства бабахают.
— Не исключено, могут сцапать, — сказал лысый. Он расправил налитые под скромным и тесным пиджаком плечи. Из донашиваемых был пиджак. Донашивалась и сила в человеке, но ее еще было достаточно. — Могут, могут сцапать нашего полковника. Да только не учли, что мы у него есть. А? Вот тут у них выйдет ошибочка. Писатель, как думаешь?
— Так же думаю, как вы, господин писатель, — сказал улыбчивый и расцвел улыбкой. — Трое нас да плюс Икар, ну, четыре костыля, словом. Мы можем и сами кого хочешь сцапать. Степан, план у тебя уже вызрел?
— Ясности пока нет. Завтра утром, думаю, прояснится.
— Тогда, может, выпьем для ясности? — предложил лысый. — Утро вечера мудренее. Начнем жить по ходу пьесы.
— Я на машине, — сказал Степан.
— А тебе все равно здесь ночевать, — сказал улыбчивый. — Не покатишь же на засаду напарываться?
— Ночуй, Степан, не бойся, — сказала Татьяна, рукой укрывая улыбку.
А друзья наклонили согласно головы, первенство отдавая своему другу, тем более, что угодил он в трудную полосу.
11
Посидели мужики еще недолго, заторопились уходить. Каждый на свой аршин мерил: если б Татьяна пустила ночевать, он бы захотел побыстрей остаться с ней наедине. Три костыля были влюблены в Таню. А вот четвертый костыль, которому Таня, не скрывая, оказывала предпочтение, был верен своей рослой полковничихе. Такова ирония судьбы. Но друзья Степана и Тани не сомневались, что роман у этой парочки давно уже тянется. Не такой, чтобы объявлять о нем, руша семью Степана, но такой уже, что друзья смирились и отвалили. Татьяне решать. Она и решила.
По-быстрому выпили еще пару рюмок и отвалили, чтобы не мешать. Уговорились, что наутро перезвонятся, уточнят план на дальнейшие действия. Уговорились, что подсобят другу. А пока вот подсоблять выпало на долю их Татьяне. Что ж, что ж…
А у них, у Степана и Татьяны, не было ничего. Друзьями были, это так, хотя какая может быть дружба между мужчиной и женщиной, если он ей желанным стал, либо она ему желанной стала? Опасная это дружба. Нельзя тут ему ее отвергать или ей его отвергать. Тогда дружба может во что-то иное вползти. Может, и в ненависть даже. Но не сразу, разумеется. Или он еще станет уповать, что крепость падет, или она еще будет рассчитывать на капитуляцию. Испытующее, так сказать, время.
У Степана и Татьяны Фирсовой это время затянулось. Работали в одной конторе, он ей доверял, она его обожала. Вот так. Залучить его к себе на целую чтобы ночь, этого ей не удавалось. Подходящего случая не было. Но вот случился случай.
— Я тебя на тахте в комнате уложу, полковник, — сказала она. А сама в кухне отлично проведу ночку. У меня электрическая плита, как ты знаешь. От газа не задохнусь. Чайник поставить или сразу спать?
Степан не ответил. Он двигался вдоль стен комнаты, разглядывая фотографии на стенах. Их было тут много. И на всех фотографиях был Костя Фирсов. Сперва лейтенант, потом старший лейтенант, капитан, ну и вот уже и полковник. Конец пути. На фотографиях часто встречался и Степан Седых. И тоже повышаясь в звании. И мелькало милое личико девушки, потом милое лицо женщины, потом уже и не шибко молодой женщины, хотя еще