Отличный был мужик — полковник Костя Фирсов. Его любили. Он тянул свое военное прошлое от той бесславной войны, которая сумела все же многих ввести в ранг прославленных воинов. Все так, война была не правой, но иные на ней воевали в полный рост человеческого достоинства, за честь своей Родины сражались. Ошибались? Разумеется. Но ошибались как-то вот с честью.
Константин Фирсов был другом Степану. Его Таня, овдовев, стала другом Степану. Плохо только, что потянулась к нему, вдовам не заказано, храня память о муже, кого-то вдруг и полюбить заново. Храня память, полюбить заново. Не заказано. Трудней другу, если ты действительно был другом. По-иному у мужчин с памятью. У женщин по-своему память устроена, у мужчин по-своему. Пожалуй так: женщины помнят, забывая, а мужчины забывают, помня. Не мог переспать с этой все еще молодой женщиной Степан, не мог, ну, не мог и все. Если б влюбился, разве что. Но не мог влюбиться. Рядом с Костей она перед ним была. А Костя, там, на войне, был рядом с ним. И в квартирке у нее на стенах было полно фотографий, где ее Костя был снят со своими боевыми друзьями. Полно было таких молодых фотографий, из той жизни окликов. Музей просто у нее в квартирке. Как же было можно? Все можно, но не все.
А вот собираться у Татьяны Фирсовой друзья по былой войне и по последующим годам совместной службы очень любили. Как в фильме «Белорусский вокзал». Так бывает, редко правда, когда фильмы делают по жизни, а жизнь делают по фильмам. Те, из фильма, были командой уцелевших после Отечественной войны. У Татьяны собиралась команда, уцелевшая после войны в Афганистане. Тем, из фильма, было легче жить, они угадали попасть в срок жизни страны, когда было попонятней, почестней, цель какая-то была. Все не так? Все как раз совсем наоборот? А у вас, господа, все так? Нет ведь. Совсем, ну, совсем не так. Тем было легче, чище жить, хоть как бы не втолковывали нам, нынешним, что сейчас нам легче жить, потому что честней стала жизнь. Не стала. Сплошной обман. И цель, если о цели потолковать, какая-то неразличимая, размытая, не прицелиться в эту цель. И что за цель, если жену и сына надо прятать?
Припарковал свою «вольву», поставил на «охрану», которая не спасет, если умелец станет уводить машину. Вот для такого умельца и нашлась цель. Но это будет цель вора, всего лишь вора. Вот и вся цель нынешняя. Украсть, обогатиться. Или не цель? Карты континентальных шельфов загнать — или не цель?
Подъезд был обшарпан. Стены исписаны, но надписи были затерты. Одни писали, впадая в срамоту, другие затирали, стыдясь. Покажи мне подъезд твоего дома, и я скажу, кто ты. Не в смысле, какой ты человек, а в смысле — каков твой достаток. Даже не достаток, а уровень жизни. И то, что надписи все еще стирались, замывались, — и это говорило о многом. Застенчивость тут еще пребывала, борясь с наступающей пошлостью. Читался подъезд.
Лифт был тряский, того и гляди встанет. А уже поздний вечер, никто не вызволит до утра. Опасный лифт, рисковое взмывание. Не лучше, чем путешествие в кабине подвесной дороги, плывущей, вздрагивая, по истертым тросам. Читался и лифт.
У Татьяны Фирсовой квартира была без второй из железа двери. Совсем не солидная дверь, все та же, что поставили лет пятьдесят назад, когда еще жив был сам товарищ Сталин. Тогда не ставили железных дверей, люди вверяли себя друг другу, — иного боясь, ночного стука страшась. Тогда убивали, уводя. Теперь убивают, входя. Одно время спорило с другим. Читалась и дверь.
Степан не успел позвонить, как дверь отворилась. На пороге возникла нарядная, в нарядном передничке Татьяна Фирсова. Разрумянилось у нее лицо, блестели глаза.
— Пришел! — оглянулась она в глубь квартиры, оповещая. — А я что говорила?! — Она обернулась к Степану. — Входи! Ждем и ждем!
Он вошел. Квартира у Татьяны была однокомнатная, но из былого времени, когда в большой цене были такие квартиры, хоть и в одну комнату, но не затесненные, с большой прихожей, с высокими потолками. Он вошел, сразу углядев через дверь из прихожей в комнату, что там у круглого стола сидели его друзья-приятели. Два его друга из трех. Третьим был Икар, но Икара не было. Он сам был четвертым. Вот и вся команда, все, кто еще жив. Опять как в кино. Но, если по жизни, то печален слишком итог. Был целый взвод краповых беретов, а осталось… Из войны выбралось двенадцать, в мирные потом годы еще восьмерых не стало. Такая вот служба и в мирные годы. Теперь у них была общая кличка: «четыре костыля».
Его поприветствовали без особого азарта. Налили. Он, не присаживаясь, выпил.
— Что это? — спросил. — Слабенькое винцо?
— Ты на машине, сказал первый друг из трех первых. — Не пить на ночь глядя пришли. Что там у тебя? — Тот, кто произносил эти слова, был тучен, лыс, но сила чувствовалась. Ему уже было за сорок, наверняка. Служил еще где-то, в кадрах пребывая. Полно развелось нынче контор, где дослуживали, оберегались такие вот будто бы уже отслужившие свое, но еще сильные мужчины. Кто-то умный, — а все же есть умные, — приберегал этих парней, не отпускал их на все четыре стороны, полагая, что сохранилась какая-то и еще сторона, которую именно эти парни смогут отстоять. Их пристраивали на должности почти липовые, но все же не упускали из виду, из службы. Менялись начальники, менялись названия ведомств, ставились и такие и сякие задачи, но было, существовало вот и ведомство постоянной службы. Может, ведомство во спасение Родины? Попроще бы надо сыскать слова. Их держали на всякий случай, на какой-то грозный случай. Кто-то все же умел понять, что такие опаленные могут быть, случись что, полезны, нужны, необходимы. Хитрая эта штука — политика.
Вот и явилась пара опаленных дружков его. Их позвала Татьяна. Догадалась, что ему понадобится помощь. Он еще не решил, что да как будет делать, а уже за него начали решать, подсоблять начали. Татьяна и могла так поступить, что-то все же зная. Про налет с подменой мебели она тоже первая