Два брата-погодки, Тимур и Чары, мать которых была русской, а отец туркмен, исхитрились от русской матери взять многое, — были в своем воинственном туркменстве смягчены славянской добродушностью, чуть увальнями казались. Они были похожи, как близнецы, но были и очень разными, приметно отличались друг от друга. Тимур был потяжелей в плечах, помедлительней, Чары стройней был, быстрей в движениях. И был смазливей старшего брата. Наверняка женщины предпочитали Чары, если для любви, но выбрали бы Тимура, если для замужества. Оба брата были не женаты, меж тем. Некогда им было обзаводиться семьями, дорожили своей бойкой свободой. Брак у туркмен, минуя сунны корана, а туркмены сунниты, свой строгий обряд хранил. Это был обряд от кочевничества, от установок племени. Не баловской обряд. Наказывали за провинность не муллы, а племенной сход. Наказывало общественное мнение. Не шутка такое мнение. Многое дозволялось этим мнением, но семья сурово оберегалась. Холостым было вольнее.
Коля, конечно же, сразу влюбился в своих троюродных дядей. И в дом этот, странный и загадочный, куда вступил. Дом шаг за шагом ему открывался, очень, просто очень пленяя мальчика. Это был обширный дом, отчасти в два этажа, отчасти даже в три, если считать за этаж башеньку — маяк. А к морю на спуск дом был одноэтажным, но высокостенным, каменностенным и всего лишь с оконцами-прорезями. Крепостью была эта часть дома, обращенная к Каспию. Ступени тут были вырублены в скале, шли узко к приливной полосе. Там, в заливчике, бились на канатах, вскидываясь крутыми бортами морской ялик и морской катер. Это были суда братьев. Ялик с мачтой для паруса, моторный катер с каютой. Коле сразу обещано было, что он выйдет в море либо на ялике, либо на катере.
— Когда спадет волна, — посулил Чары.
— А попривыкнет, и в волну, — сказал Тимур.
Крепостью был дом и с той угловой стороны, которая выходила и на море и в узкий переулок, пробитый в прибрежной скале. Дувал был вровень со стеной дома. Ворота, видные с моря, тоже были почти до крыши. В переулок не выходили окна, сплошняком тянулся дувал, белый от штукатурки, но с проступью вмазанных в глину громадных камней. Ворота были закованы в железные полосы, утыканы расплющенными шляпками древних гвоздей. В давние времена отковывались ворота, на долгий срок встали у самого моря, бившего волной яростно и неустанно.
Но зато за воротами, если переступить порог узкой калитки с зубастыми замками, глазам открывался мир из сказки. Сразу в сказку был вход.
Младший из братьев, Чары, водивший, показывая, Колю по дому, знал, что удивит и даже поразит мальчика, распахнув перед ним калитку с зубастыми замками. Чары и сам когда-то приобщился к этому чуду весны в затаенных двориках хмурого и почти без деревьев Красноводска. И небо тут было чаще всего дырявым от зноя, и седой, вечно штормящий Каспий был почти всегда тревожно неприветлив, и вот мало было в городе, вросшим в скалы, деревьев, за которыми трудно было ухаживать при скупой воде, — все так, не красавцем был этот город, не лучшее это было место на земле. Все так, но, если войдешь в иной из затаенных за дувалами двориков, и если весна, как сейчас, то душа может обомлеть от открывшейся глазам красоты. И душа мальчика обомлела. Он, может быть, в этот миг родился художником. Потом когда-нибудь, когда далеко отодвинется этот дворик, мальчик станет художником, потому что в детстве увидел этот красноводский дворик по весне.
Розы здесь только начинали распускать свои бутоны, встав у стен. Это были не те цветы роскошные и броские, какие продавались в переходах метро. Это были лишь народившиеся в цвете своем божественном существа, с неба павшие на землю, к небу тянувшиеся с земли. Еще не зазеленевшие, но уже чуть все же очертившие себя зеленью, плели над двориком свои причуды виноградные лазы. А на иных лозах, как бы в сплетении старушечьих рук, виднелись прижохлые, но живые виноградные гроздья. Это еще с прошлого года были гроздья. Они источали аромат вина, могли вскружить голову. И струился фонтан, слабую подкидывая струю, но живую, прозрачную. По коричневой земле растекались ручейки, зазеленив пронзительно старую траву. И были во дворике укромности, сплетенные из могучих ветвей пока еще не проснувшихся гранатовых, ореховых деревьев. И вот уже розовым цветом обозначили себя деревца урюка. Двор был вымощен скальными плитами, вросшими в землю. Древний это был дворик. Такой самый мог быть и в Неаполе, неподалеку от Везувия. Или в том же Риме, неподалеку от Собора Святого Петра. Никакой разницы, ничем этот красноводский дворик не уступал великим древностям. И это мог быть сицилийский дворик, где-то в городе Палермо возникший, стараниями многих поколений женщин и мужчин, чьи сыновья пошли опасной дорогой, предпочтя разбойное богатство медленному трудному достатку.
Может быть, Коля не станет художником. Как знать? Но если станет, то потому, что мальчиком увидел этот красноводский дворик по весне.
Не он один тут дивился всему. Дивился, ко всему приглядываясь, и капитан третьего ранга, «альфовец» Икар Пашнев. Он служил когда-то в Красноводске, он бывал в подобных домах-крепостях с райскими за дувалом двориками. Когда-то и его пленяли эти дворики. Еще и потому, что там, не страшась чужого взгляда, ибо верили надежности могучих дувалов, резвились прелестные в своей полунаготе девушки Красноводска. Возле моря особой красоты бывают девушки, как бы из русалок они. Под этим небом неумолимо-знойным, зорчайшим небом, и возле пустыни в тюльпанах, тем более хорошеют девушки. Красноводск рождал рисковых и сильных мужчин. Он рождал прелестных, как цветы весной, девушек. Но ни тем, ни другим не обещал Красноводск счастливой жизни. Сперва — да, а потом — совсем не обязательно. Суровый был город, — в скалах, рядом с яростным морем, под яростным в зной небом. Но одаривал и сказкой.
Икар Пашнев тут даже влюбился не на шутку. Был отвергнут. Его друга по Афгану, Степана Седых, взяли в здешнюю семью. Икара не