— А если по морде ответит?
— Ну, попросишь прошения. А мы со Степаном возрадуемся, что не проститутка эта красавица русская, что она тут кого-то ждет, жениха, может быть.
— А если цену назовет? А у меня таких денег как раз и нет. Откуда?
— Опять же извинись и отойди в печали.
— Что денег нет?
— Что продажную встретил.
— Да тут все на продажу, — сказал Георгий, заскучав в огляде. — И эти вот, что на плакатах предвыборных, они тоже в какой-то там цене. В своей цене. Говорят, на каждого кандидата в президенты налогоплательщики, мы, то есть, отваливаем аж четырнадцать миллиардов рублей.
— Стало быть, такая у них продажная цена.
— Не продажная, а закладная, — сказал Степан. — Кто станет президентом, тот свою цену народу назовет. Тут уж пойдет счет на миллиарды долларов.
Георгий вдруг остановился, мешая прохожим, руки развел недоуменно, спросил недоумевая:
— Зачем это нам, ребята? — Сам же и ответил: — Дурят нас, облапошили! — Он двинулся дальше, зло поглядывая по сторонам, но не позабывая про свою улыбку. Злобноглазый был сейчас и улыбающийся. От него шарахались, такое у него было предвзрывное лицо.
— Так куда мы сейчас, Степан? Опять к этому подонку Багину?
— К нему, к нему.
В переулке, неподалеку от стекляшки «Макдональдса», была припаркована машина Степана Седых. И была уже затеснена двумя другими. Здесь тесно было от запаркованных машин. Совсем так же тесно, как там, в западных столицах, которые ныне по-свойски обосновались во всех телеэкранах России. Но одно дело смотреть, как теснятся машины по телевизору, а другое дело оказаться затертым со своей машиной в московском переулке. Впрочем, три костыля не растерялись. Дружно приналегли и мигом сдвинули сперва одну машину, потом другую. Силенки были у этих, не очень уж молодых, мужчин. И не малые силенки, если так легко сдвинули с тормозов мешающие им автомобили. Еще миг, и укатили бы. Но подбежал какой-то плечистый и шибко нарядный парень, крича:
— Да вы что делаете, козлы!? — И с ходу ногой пнул Георгия. Умело, обученно, с поворотцем. И тотчас же оказался на земле. Носом пропахал асфальт, поскольку столкнулся с еще большим умельцем кидать и бить.
Налетели еще двое накачанных и нарядных. На глазок не распоняли, с кем имеют дело. Кинулись бить, но и они зарылись носами в асфальт. Эти трое в подержанных одежонках, скрывающих их бойцовскую суть, профессионально умели за себя постоять. Очень четко умели. Мигом кинули напавших. И вот уже и отъехала «вольва», унося троих ватников. Один даже с костылем был. А трое сильных и нарядных, еще только поднимались, постанывая.
Снова подрулил Степан Седых к грязному стакану телефонной будки, за пыльным стеклом которой блескуче лез в небо офис его жены, где работал некий Багин, когда-то тоже из афганской братии, а теперь вот…
Степан набрал номер, сказал секретарше:
— Опять звонит материковая отмель. Багин ждет моего звонка.
— Опять звонит какая-то отмель! — откликнулся в трубке голос секретарши, оповещающей своего шефа. И тотчас взорвался в трубке голос Багина:
— Наконец-то! Где вас черт носит?! Где вы!?
— Там же, на том же месте. Выходите, есть разговор.
— Ах вот как, появился разговор? Иду!
Степан Седых вышел из будки, где снова взмок от духоты и зловония.
Всего ничего времени прошло, а он уже в сговоре оказался с этим Багиным, с дельцом этим из новых русских. Какой он русский, какой он новый? Купчик и из самых-самых стародавних. Из тех, кто обвешивали, обманывали с незапамятных еще времен. Восстанавливают Храм Христа Спасителя? Благое дело. Но восстанавливаются, прорастают заново и такие вот дельцы, как этот Багин, недавний, кстати, оберегатель устоев и законов советского общества. И в немалом чине. А такие сберегатели — перебежчики, а они тоже не новость на Руси. Не новые это русские, старые это русские. Навесили на шеи крестики, хотя креста на них нет.
Степан, прихрамывая, вернулся к машине, где друзья в радостном возбуждении пребывали, довольные собой. Что ни говори, а кинули троих накачанных, сумели. И обошлись с ними в наилучшем стиле. Самоутвердились, зарядились на бой. Они прознали, что бой будет. Они умели прознать про это, про предсражение. Тем и отличались от кабинетных вояк. Локаторный у них был взгляд. Собровцы — это не только навык к быстрым действиям, к быстрому реагированию, а это еще и особая группа крови, своя там пузырчатость, что ли.
— Вызвал? — спросил Георгий.
— Вон, идет, бежит даже, — сказал Дмитрий. — А был советским полковником.
— Никогда он не был советским полковником, — сказал Степан, поворачиваясь, глядя, как действительно пробежечкой двигался к ним Багин, ускоряя бег. — Всегда он был шкурой. Потому мы и сдались без боя, что впустили в свои ряды таких вот шкурцов. Теперь они себя демократами нарекли. Проиграют выборы, еще как-то нарекут. Националистами, скажем, или социал-демократами. Лишь бы шли денежки.
— Надо думать, большие денежки, — сказал Георгий. — Нам-то хоть что-то отколется, Степан? Я с тобой не из выгоды, ты знаешь, но уж больно скучно стало без денег.
— Ангелина моя что-то там пригребла. Скажу, велю, чтобы поделилась.
— А себе? — спросил Георгий, разулыбавшись.
— Устарелый я, Жора.
— И я, вроде, такой же, — сказал Дмитрий Краснов. — Поздно шкуру менять, не ящерица.
— Ящерицы хвост отбрасывают, — сказал Георгий. — Это змеи из своей кожи выползают.
— Ну и выползай, змея улыбчивая, — сказал Дмитрий. — Да ты не сумеешь, присохла кожа-то.
— Присохла, кажись. Вот только не пойму, кто же мы, братцы? Может, обыкновенные русские дураки, а?
— Ты-то, Жора, наверняка Иванушка-дурачок, — сказал Степан. — Хватит болтать, Багин на подбеге.
И вот он — Багин. Азартно взволнованный. Забыл даже поздороваться, да и здоровались уже сегодня. Но хоть для порядка кивнул бы. Нет, в азарте, делом схвачен. Сразу отвел Степана Седых в сторонку, спросил шепотом:
— О чем разговор? Указание получили?
— Вроде бы.
— Где эти чертовы папки? Не с вами? — Багин оглянулся, на машину навел пытливые глаза.
— Не прихватил. Вот уговоримся о встрече, вот там.
— Все в тайны играете? Да поймите же наконец, это бизнес, бизнес! Контракт уже летит к тем, кто велел вам отдать мне папки. — Багин глянул на часы. — Контракт уже пошел на посадку.
— Вот, вот. — Степан Седых глядел на Багина, старался в глаза ему глазами проникнуть, но никак не мог. Дергалось в