— Но мы с тобой молодые, — сказал Юрий.
— Мы с тобой в свите, парень, в свите. Не значим ничего без нашего лидера. А наш лидер объявил — приперло! — что ложится на операцию на сердце.
— Что за операция, хоть ты-то знаешь?
— Обычная, некоторое шунтирование. Уже освоенное хирургическое вмешательство. Но, брат, а все же, на открытом сердце. И клапан какой-то внедряют, сердце останавливая на часы. И человек с вскрытой грудиной должен часов от двух до пяти пребывать во взвешенном состоянии. Тут важно, чтобы была здорова у него печень. А у нашего, как с печенью? Попито много и сверхмного. Дружки, застольники, ему всю дорогу подливали и подливали, чтобы утеплить доверие. Власть — это еще и испытание на прочность и почек, и печени, желудка там, легких к тому же. А иногда взбрыкивать начинает, сбоить главный мотор. Мотор! Это и в любой машине главное. А его загоняли, нашего Бориса, в теннисе, сами подставлялись, конечно, но все же загоняли туда-сюда по корту. Лучше бы он в подкидного дурака с Лобовым играл. Нет, на корт его, до седьмого пота. Кретины! Подхалимы безмозглые!
— И ты тоже, Иван, поигрывал в теннис с ним. Не часто, но все же.
— А я что, я разве умный? Кретин, как все. В плену, как все, у обстоятельств. Ты, кстати, тоже начал на кортах бывать. Новая жена потащила?
— Бываю с ней иногда.
— Но у нее здоровье степной кобылицы. Прости, степные кобылицы — прекрасные лошадки.
— И я не болен еще, как кажется.
— Я — тоже. Но мы с тобой заблуждаемся. Мы с тобой, Юра, уже больны и серьезно. Знаешь, что у нас за недуг?
— Ну?
— Жадновластием мы с тобой больны, дружок. Ты — чиновник, я — банкир. Один черт! Страшный недуг, неизлечимый, неоперабельный. Если только вовремя не уйти в сторону. Но тут нужна агромадная воля. Уйти вовремя — воля и воля тут нужна. И ум, чтобы понять, а когда это — вовремя. Такого ума у нас с тобой, Юра, нет и в помине. Вот, влипли в шунтирование, в какие-то там бляшечки, в артериосклероз. Склероз — это уже сродни тупику.
— Поживет еще, здоровый мужик, — сказал Юрий, заглядывая другу в глаза. — Все же, а?
— Все же, а… Вот что, есть у меня некий вариант, так сказать огибающий, как этот сосуд при шунтировании. Есть, надумывается… Но тут мне нужен помощник. Сам-один я не справлюсь. Тут мне нужен верный помощник, друг из надежных и даже безоглядных. С которым уже пройден трудный путь. Короче, тут мне нужен ты.
— Что за план? — Почему-то Юрий поднялся, спрашивая. Уж очень напористо заговорил Иван, предвестие в его словах обозначилось, то самое, когда грядет перемена жизни. Поднялся, подошел к Бауману, и к нему обращая свой вопрос, но вернулся, глянув в мертвую бронзу лица, вернулся к другу.
— План такой, что спрашивать-расспрашивать не след. Надо лишь выполнить, когда скажу. Даже и слепо. Вот так. Пойдешь на это?
— С тобой? — Юрий опять шагнул было к бронзоликому, но спохватился, оборвал шаг, вглядываясь в лицо друга, хотя гляди — не гляди, а ничего же невозможно углядеть при таком горячем разговоре. — С тобой — да, — сказал Юрий. У него отлегло на душе. Его повели, он привык, чтобы Иван вел его, чтобы последнее решение оставалось за ним, за первым среди равных в их давней дружбе. Всегда кто-то ведет, кто-то во след идет. Иван Егоров его, Юрия, никогда не подводил. Сам всходил, и другу помогал. Деньгами, связями, влиянием. Так было всегда. Не отвиливать же теперь. И — куда отвиливать-то? Иван прав, засветились они в том стане, где лидер ложится на операцию на сердце. Им всем сейчас, кто с ним, будут делать эту операцию на сердце. Может, и благополучен будет исход, обойдется. А если?..
— С тобой — да, — повторил Юрий, радуясь, что отлегло на душе, просто легче стало дышать, как на лыжне, которую пробивает тебе кто-то, кто пошел впереди. За лидером, за спиной его широкой легче идти.
— Поклянись! — сказал Иван и поднялся. — Не шутя говорю, поклянись!
— Клянусь, что пойду с тобой до конца! — сказал Юрий и обрадовался, что нашлись слова. Клятва — не шутка, тут каждое словечко имеет вес, смысл.
— Вот именно, до конца! — сказал Иван и взял Юрия за руку, повлек его к Бауману. Близко подошли, всмотрелись в лицо Николая Эрнестовича, почти ровесника их, но из былого. Верил, заблуждался, убили. Но — верил.
— За что его? За что нас? Почему, ну почему мы не можем жить без драки? — Иван печально вскидывал и ронял голову, вопрошая. — Что ж, вот перед ним клянемся, что не будем больше дурака валять. На себя станем работать! Исключительно на себя! Клянусь! Клянись!
— Как это — на себя? — спросил Юрий.
— Клянись и не спрашивай. На себя — это на себя! Спешно! Рывком! Клянись!
— Клянусь, — сказал Юрий, пугаясь, поникая. Может, Бауман этот его своими бронзовыми глазами достал? В упор смотрел парень. Издалека и вдаль, но и в упор. Так только памятники смотрят. Такие вот сооружения, чтобы люди не забывались. Прошлое глянуло на него из прошлого, где убивали. В нынешнее глянуло, где убивают.
— Клянемся, прямо как Герцен с Огаревым на Воробьевых горах, — сказал Юрий. — В верности идеалам они тогда поклялись.
— Богатыми были с пеленок. А такие умеют быть умными и сразу же и дураками. Тот же Огарев своих крестьян на волю отпустил до срока. А потом побирался у Герцена. Да и времена были тихими.