— Скажешь или не сейчас, что у тебя за «но»? В чем план?
— Не сейчас. Еще не время. Когда клянутся в верности, не уточняют. Когда хитрят и выгадывают, — вот тогда уточняют. Но хитрый, как скупой, платит дважды и даже трижды. Вообще, Юра, хитрить глупо. Дерзать — умно. Рисковать — умно. Мы-то знаем, парашютисты…
— Может, заглянем в «Разгуляй», чтобы обмыть твои афоризмы? — Юрий чуть повеселел от напора друга, от силы в нем. Вел его, повел его сильный и уверенный в себе человек. Лыжня была с накатом.
— Нечего нам делать в «Разгуляе», там нас все знают.
— Ну и что? Зато принесут на стол не тухлятину.
— Не понял еще, что в подглядывающее время вступаем? Мы, кто с тобой? А из команды президента, которому вот-вот станут делать операцию на сердце. Мы с тобой ныне в подвешенном состоянии. И все смотрят на нас, вызнавая, быть нам или не быть. Может, уже время пришло и нахамить нам. Прикидывают. Но, может, еще и повременить следует. Прикидывают, считают варианты, даже швейцар считает, даже официант считает.
— В моем сне, от которого проснулся в панике, как раз у меня на службе со мной небрежно здоровались, — сказал Юрий. — Именно так, будто я уже снят с работы. Гляди-ка, сон в руку!
— Не спеши. Но сон тебе приснился не глупый. Так и заживем теперь в свете прожекторов всех этих вариантосчитателей. Заметил, я даже припарковался в другом месте, во дворе тут, на задворках. Там еще не принялись считать, да и не знают меня. Там вокруг в домах старенькие телевизоры, уже и угасшие. Там я неузнанным пройду. А хорошо быть неузнанным, Юра. Идешь себе и идешь. И охраны никакой. Благодать! Что за жизнь мы для себя придумали, скажи, что за жизнь отвоевали, когда невозможно побыть с самим собой? Дураки мы — вот что, дурачье!
— Настроение у тебя…
— Соответствующее. Вспомни свой сон. В панике пробудился? Вот именно. Ну, разбежались. Я позвоню тебе ближе к вечеру. Держись!
Иван снова торопливо полуобнял друга, деловито пошел от него. Сразу быстро зашагал, не важничая, а у него не без важности установилась походка. Нет, быстро зашагал, сутуло как-то, будто против ветра шел. И сразу за углом храма исчез. Там где-то припарковал он свой «мерседес-600», там где-то, где беднота селилась, и где у многих уже сгасли телевизоры.
Пошел к своей машине и Юрий Забелин. Холодно вдруг ему стало. Ветер холодный обдал. Все же время к осени. Оглянулся на Баумана. Тот тоже в своем бронзовом пальтеце окончательно замерз.
4
Москву не узнать, особенно если ехать по центру, по той же Тверской, если не бывал тут пару месяцев. Фасады блескучие, дома-новостройки, всунувшие свои стены в малейшие прогляды между старыми строениями. А где и снесли старье, неузнаваемо что-то сразу поменяв вокруг. Может, внутри-то этого нового отеля все те же обмятые временем ступени, все те же в пыли тусклые люстры? Но напоказ, на зазыв, фасад сверкает, как невеста в подвенечном платье. А если раздеть невесту?
Показушной стала Тверская. И в ней поуменьшился этот стройный товарищ Маяковский, каким-то стал не к месту, что ли. А был, слыл. А теперь вот и он замерз на ветру, в блеске засиротел. Даже бронза, оказывается, чувствует время.
Юрий Забелин велел водителю Диме ехать Тверской, хотя тот предупредил, что в обеденные часы улица почти не пропускает. Машин сверхмного, все куда-то спешат, а приходится ползти.
Что ж, и хорошо, что ползком почти довелось проехать по улице Горького, которая теперь Тверской стала, вернулась в чин дороги на Тверь, хотя какая там Тверь, кому нужен ныне этот тракт? Могли бы оставить новое название, ставшее давно старым. Или Горький ныне уже не писатель? А — кто он? Знают ли, кто он, те, кто переиначивает названия улиц? Они и раньше-то Горького не читали, разве в школе что-то, ну, про Челкаша, или про то, что рожденные ползать летать не могут. Что еще за Горький? Какой это там Маяковский? И его имени площадь переназвали на старый лад. Рожденные ползать, действительно, летать не могут. Но вот взлететь все же ухитрились. А ты, а сам-то ты разве не взлетел? Но про себя все же не подумалось как о ползающем. Со стороны, проезжая ползком, смотрел на все. Не понять, зачем сунулся на эту Тверскую в час непроезжий. Вот, сунулся, захотелось. В сутолоке захотелось побыть, в новом этом мире-мирке. В загазованности. Думалось лучше в этой загазованности. Рожденный ползать, летать не может, рожденный в Москве, дышать чистым воздухом, видимо, тоже не шибко приспособлен. В загазованности ему думается острей. Забавно!
Думалось ему сейчас остро. Что это за клятва, которую вынул из него друг-банкир? Куда заведет? Клялся от души, — повел его друг, как если бы приказал. Привык ведомым быть. Но сейчас в раздумье вступил. И потому ехал сейчас по Тверской, держа путь в департамент, точнее во дворец Светлейшего, каким стал на Москве мэр столицы. Когда-то был губернатором Москвы великий князь, тот самый, которого разорвал на куски своей бомбой Каляев. Тот князь и был светлейшим. Ныне им, светлейшим, да и по заслугам, если правду сказать, стал из привокзальных переулочков паренек, этот вот Юрий Михайлович Лужков. Еще не нарекли, но к тому шло. И уже близок был день, стали писать об этом дне, когда бы наново установили дворянское сословие, когда, глядишь, и извечное на Руси правление было бы восстановлено. А это, извечное-то, было для России правлением царя. Дада, именно так! Уже умные и быстрые начали писать про это, выстилая путь. А что, а почему и нет? В традиции. В древнем укладе. Во имя душевного успокоя, если угодно. Уже кинулись гимн сочинять подходящий, уже атрибуты придумали власти, — эти державные знаки для руки правой и руки левой. Уже «Красное крыльцо» возвели. То самое, на которое выходили цари к народу. И очень даже все не глупо, не скородумно. Было, смеялись, снесли, а вот и восстанавливают.
Но… Но это — вчера. А сегодня все в перекувырк пошло. Сегодня обнародовано, и по телевидению, и по радио, что Президент вскоре ляжет на операцию на сердце. Сам