Кончалось обеденное время. Устанавливался с недавних пор некий распорядок, что в минуты те, когда Светлейший со свитой возвращался в кабинет из столовой, — зальчика за семью печатями, для избраннейших, — вот тогда, можно было встретить правителя, чтобы перемолвиться с ним парой нужных фраз. Лужков, или Лужок, как угодливо нарек его дворянин Никита — умеют столбовые-то! — был доступен в общении, мог и на ходу, в промельке, решение принять. И помнил, если что обещал, хотя бы и мимоходно.
В большом и блескучем от свежей позолоты зале толпился народ, ожидая появления Юрия Михайловича, запросто отобедавшего только лишь со своими главными сослуживцами. Если Лужков был в мэрии, то он тут и обедал. Зальчик тот, где кормили начальство, еще со времен Промыслова уберегся. И порядки там были все те же, еда все та же. Что за еда? А вот селедочка с рассыпчатой картошкой, а вот заквашенная дома кочанами капуста, а вот холодец с хренком и тоже домашнего производства. Не тянуло посетителей зальчика к каким-то там паюсным или зернистым, какой-то там осетрине или балыку. Вкушали, но равнодушно. К родной из детства, из голодранства еде тянуло. К ржаному хлебцу, к лучку пучком, к шматку сальца. Да-да, не позабыли свое первородство. На том и стояли, что из народа.
У него, как у начальника важного управления, которое ведало вывозом, а вывоз — это деньги, всегда деньги и зеленого цвета денежки, у него, Юрия Забелина был заветный прямоугольничек, пропуск в этот заветный зальчик. Иван Егоров ему этот пропуск раздобыл. В таком или подобном зальчике, за жеванием да попиванием, — да, и квас там подавали изумительный, по рецепту, не иначе, из петровских времен, — так вот, в зальчике таком можно было многие дела обделать, обрешить, так сказать, ударить по рукам. А это жест стародавний и надежный, ибо в сведении ладоней был древний купеческий обряд. Настоящие же торговые люди свое слово высоко ставили, держали слово. Пропуск у него был, но Юрий не часто заскакивал в заветный зальчик. Нужды не было. Не он в ком-то нуждался, в нем многие нуждались. Вывоз — это всегда деньги. Время же было денежное.
Сейчас он мог бы, кстати было бы, и побывать в зальчике, хлебнуть там кваску, но опоздал. С минуты на минуту в просторном дворцовом зале столпившиеся ждали появления Самого. Отобедавшего. На Руси принято было просить что-то у властных, когда они после обеда возвращаются к своим многотрудным делам. Тогда они бывают — ублажены едой и снисходительны душой.
В зале было полно народу. Все почти узнаваемые были, телевизор всех тут в лучах своих лет пять угревал и помечал. Многие уже сходили, иные еще держались. Телевизор, облучая, торопил судьбы людей, укорачивал их карьеры, как некогда страстишка иных к картам. Крупно играть — себя изнашивать. Тут крупные игроки толпились. Отчасти и сильно изношенные игроки. Что дамы, что господа. А дам тут было много. И все дамы были знаменитоликие, если по телевизору судить, но вот в зале они свои лица как-то не уберегли, не тот гримок все же, не предэкранный, когда тебя кисточкой обмахивают, кремком полируют. Дамы тут были чуток постарей своего экранного действа. И какие-то горестные сейчас у них были у всех мордочки. Как если бы к постели недужного сановника сбежались, — кто, ожидая наследства, кто, страшась утраты покровителя. Вспоминался фильм Бондарчука, когда родственники графа Безухова толклись возле его спальни, маясь от мыслей, а что же будет с ними дальше. Но там, у Толстого в романе и у Бондарчука в фильме, — роман призабывался, фильм запомнился, — ждали наследства. Здесь посложней клубились мысли. Здесь, собравшиеся, слетевшиеся, понять хотели, сколь велика опасность для каждого, — о себе каждый думал, только о себе! — от вести этой, что их Президент решил лечь на операцию на сердце. Это был их Президент, тут столпились люди, своей судьбой крепко с ним связанные, карьерно. А это серьезная связь, судьбоносная. И тут, уже только потому, что все здесь находившиеся, поспешили сюда, демонстрировалась явившимися их лояльность. Им важно было вызнать, что да как, велика ли беда. Но важно было и показать, что они верны Президенту, что они вот у мэра сошлись, который был вне всякого сомнения человеком Президента. Впрочем, если что, он, этот мэр, становился самым реальным кандидатом… Но прочь эти мысли, долой всякие расчеты! Все они здесь, каждый и каждая, потому что обеспокоены, угнетены, подавлены. Короче, пребывают в скорби. Но и в надежде, конечно, что все обойдется. А обойдется ли? Надо было вызнать, что и как. Вызнать, вызнать надо было. Вот и примчались. Себя показать и на людей посмотреть. Многое можно было угадать, если ты не глуп и зорок. В малости можно было что-то важное для себя установить. Зачем? А чтобы принять верное решение. Какое? Ну, какое-то такое…
Лица у всех тут, — у мужчин пооткрытее, у женщин посокрытее, — были вызнавательные. Все еще и друг о друге что-то смекали, устанавливая, что вот здесь такой-то или такая-то, заявились, столбят себя.
Юрий Забелин, вглядываясь в лица, узнавая, и сам узнан был. Понял, что не был он одинок в своем рывке сюда, что такой же он, как и все тут. Дышалось в этом зале с кондиционерами, как в горной местности, и глаза напряглись в смотрении, как с горы смотришь, когда широко видно, если только не ползут под ногами низкие тучи. А тучи тут наплывали.
Шаги вразвалочку послышались, смягченные ковром. Но все равно, хозяйская это была поступь. Собравшиеся, заслышав, напряглись. Былое вступило в зал, который, хоть и подновлен был, но былое и знал. Власть вступила в зал, благосклонно улыбаясь всем и никому в отдельности.
Всмотрелись все. Была Власть мрачновата ликом, хотя и улыбалась. Свита тоже вся цвела улыбками, теми прекрасными зубами, которыми все дружно обзавелись. Но тоже не шибко были веселы ликами, хотя знатно отобедали, лоснились губы.
Проходя мимо Юрия Забелина, Светлейший узнал его. Еще бы не узнать! Есть чиновнички и чиновники. От иных ничего не зависит, от других зависит куда как много, даже побольше их властных возможностей. Это как в машине. Иная гайка что-то там держит, иная же все крепит. Юрий Забелин был, если