Прошел, а свита, конечно же, тоже покивала. Многосложно, доверительно, приязненно. Покивала своему.
Он им был свой, они ему были своими. Но… В воздухе еще жило какое-то «но», суть которого и надо было понять.
Светлейший шествовал мимо посетителей и посетительниц, кивая, кивая. Какое все же многозначительное бывает кивание у властителей. Сколько всего можно было прочесть в кратком этом наклоне головы. Одному — так, другому — эдак. И свита расшифровывала мгновенно, что такому-то их шеф благоволит, с таким же небрежен, но терпит его, свой все же, свой. И свита тотчас и от себя слала сигналы благоволения, отмеряла приязнь, посверкивая голливудскими улыбками, хотя лица у сопровождающих Светлейшего были измучены, осунулись от всяких разных сомнений. Тут народ работал, тут умели работать. Тут были схвачены азартом работы. Светлейший их был азартен в работе до ярости. Но вдруг в сомнение все разом вступили, в неуверенность, как если бы им самим угрожала операция на сердце, — всем им, сразу всем.
Женщины все же более умелыми были артистками на сцене жизни. Они больше ухитрялись сказать, слова не молвив. Они лучше читали суть кивка, они и сами кивать умели не хуже артисток академических театров. Вот эта, к примеру, какая-то литераторша с чертами былой красоты. Как она сейчас скорбит, но и все же уповает, что все будет хорошо, что все обойдется. Как она мелко, мелко закивала, щеками затрясла, локоночками тряхнула. Мол, я с вами, дорогой Юрий Михайлович, мол, уж я-то до конца, уж я-то…
Светлейший этой даме кивнул наособицу. Слов не произнес, не до слов, но кивнул, как родной. И свита склонила дружно головы. Отмечена, замечена была дама. Теперь, если ей что нужно будет, ну, ремонт дачи, а то и новая квартира, новая машина, — все ей будет предоставлено в кратчайшие сроки. А ведь она ничего не попросила, она только покивала, тряся локоночками. Прочие тут дамы ей остро позавидовали и сразу же притолклись к ней, дружески обступив, как на сцене поступают подружки главной героини.
Мать Юрия Забелина была уже лет сорок такой подружкой. Она была артисткой в театре, хоть и столичном, но не главном на Москве, и она была всю свою жизнь подружкой главных героинь. Такое вот амплуа. Театр был большим, но часто с полупустым залом. Артисты считали, что потому был полупустым, что рядом не было станции метро. Его отец тоже был артистом этого театра. Он там был всю жизнь каким-то бравым офицером, то из красных, то из белых. И оба они, родители его, были старомодно порядочными людьми. Кстати, на редкость были у них красивые голоса — их главный талант был в голосах, глубоких, открытых, добрых, порядочных людей голосах. И они часто выступали в пьесах по радио. Тогда они бывали главными положительными героями. А в театре — мать была подружкой, отец был — подтянутым бело-красным офицером. Годы и годы. Уже и жизнь прошла. Давно поняли, что не слишком состоялись как артисты, — не повезло сперва, не подфартило потом. Да вот и театр стоял громадиной вдали от станции метро. Не то место у здания, не то место у артиста, смолоду вошедшего в этот дом.
Не потому ли отец все силы души отдал, чтобы сын не пошел по его стопам, а выбрал бы себе солидную профессию. И мать молила, чтобы не подавался в артисты. А Юрию Забелину так хотелось стать актером.
Как часто бывает в актерских семьях, Юра почти все детство провел в театре. Некуда было девать мальчика. Вот он еще до школы был все в театре да в театре. И когда пошел в школу, то не домой бежал из школы, а в театр, в этот громадный дом, для кого страшный, загадочный, а для него родной, как двор возле дома. И впитывал, осваивал театр, как жизнь осваивают. Ему там нравилось, он даже участвовал в спектаклях, где в толпе нужны были дети. Театр самым настоящим был для него двором возле дома, чуть ли и не домом. Мир этот вошел в душу, угревал душу, казался очень понятным. Чему-то и обучал. Артисты до выхода на сцену были одними людьми, а там, на сцене, становились совсем другими. Возвращались, откидывая кулисную тряпку-занавеску, и снова становились былыми, недавними, понятными. Превращения эти были поразительно интересны мальчику. Он жил, он вживался в театр, в перемену людей вживался, в игру эту бесконечную. Он и сам становился каким-то вот таким, когда можно поменяться вмиг, когда можно притвориться, когда жизнь — это игра. Ему прямая дорога была в артисты. Но отец и мать загородили путь, на колени вставали, чтобы не стал актером, а стал бы человеком солидной профессии, надежной. Он пошел в Бауманский институт, — самый что ни на есть солидный и надежный. Тогда, еще недавно, таким был. Учился не худо, но и без чрезмерного прилежания. И сразу в институте стал принимать участие в самодеятельности. Как оказалось, был он не шибко талантливым в самодеятельности, пожалуй, родители были правы, отваживая его от актерской судьбы. Но он был все же заколдован театром. Не актер, а человек театра. Это разное призвание. Он сам и не умел, но он многое понимал про театр, про его людей, про законы превращений, про игру, — это главное, — про игру умелую человека в жизни, как на сцене, а на сцене, как в жизни. Он был и оставался при театре. И оказалось, взрослея, он понял, что и в обычной-то жизни много и даже очень много театра, или, если угодно, притворяловки этой. Он умел распознать, когда человек притворялся, когда был сам собой. Он был научен с детства театру. Оказалось, что и театру жизни. Не потому ли Юрий Забелин умел в доверие сразу входить к людям, располагать к себе людей, что был все же актером? Не к сцене пригодным, нет, но пригодным к жизни, к театру этому по имени жизнь? Юрий Забелин про себя