Вот сейчас, здесь, в зале парадном, при проходе мэра со свитой, разве не игралась некая пьеса? Еще как игралась. Из жизни, но как в театре. И все тут были персонажами, — главными, менее главными, статистами. Мэр играл мэра, за которого проголосовала вся Москва и он помнил про это, ни на минуту не забывал об этом своем всенародном признании. И играл героя. И был героем. А его свита, а они, зубастые эти немолодцы, разве не играли они свою значительность, незаменимость и, что важно, преданность герою? Играли, только тем и озабочены были. Шли по залу, как по сцене прошли бы. Улыбались и кивали в своих ролях по пьесе, но и в своем звании, в своей популярности в народе. По жизни. Театр был тут, но и жизнь. И шла по жизни сцена, на особицу сцена, когда все персонажи получили грозное известие: их патрон, их главный человек в жизни — занедюжил. Режиссер, был бы тут режиссер, он бы им указание дал на скорбь, но и на то, чтобы оную не выказывать, бодриться, делать вид, что ничего особенного не случилось. Но и скорбеть, скорбеть, ибо тревога грызет душу. Вот так и играть, скорбя и бодрясь. Режиссера тут не было, хотя он тут пребывал. Светлейший вел сцену, играл всю гамму чувств. Хорошо играл, точно. Молодец. Юрий Забелин знал толк в театральной игре, он был человеком театра. Он уразумел, оценил, что и сейчас попал в театр. И он одобрил артистов и статистов. Себя в толпе одобрил, как-то со стороны углядев, — скорбящего, испуганного, но и не теряющего надежду. И сверхзадача по роли в нем еще жила. Какую-то он серьезную клятву только что дал другу. Там, у памятника Николаю Эрнестовичу Бауману. Тоже когда-то играл этот Бауман на театре жизни. И доигрался, убили его.
Вереница, где был мэр со свитой утекала в двери, ведущие в закулисье. Но еще не истаял запашок капустный, пришедший, приволокшийся в зал вместе с отобедавшими, прилипший к их одежде и зубам. Капуста прицепливый имела запах. Родной это был запах. Прошли сытые люди, отобедавшие, родную еду вкусившие, но растревоженные. Пришлось им сложную гамму чувств отыграть. Ничего, справились.
Посетители стали дружно растекаться, кто куда. Иные в закулисье подались, имея на то, видимо, право. Не всякому можно было. Юрий Забелин пошел к выходу, к мраморным ступеням лестницы. Мрамор был новенький, а пьеса игралась старенькая.
5
Что мы за народ? Почему такая паника? И что это за клятва, которую спешно истребовал у него друг? Делать-то что надо будет? Когда? «На себя станем работать! Исключительно на себя!» — побожился Иван. Как это — на себя? А до сей поры, на кого Иван Егоров работал? На идею, может быть? Что за идея? Попал в команду, пошел вверх — вот и вся идея. Но команда — не идея. Команда может лишь сговориться. Возможно, идею придумал головастый Гайдар с разумником Шейнисом? Но они и сами уже признали, что не получилось у них, как задумывалось. А как задумывалось? Чечня задумывалась? Голодные бунты задумывались? Воровское у них благоденствие? Не то! Не так! А сам-то ты на кого работал все это время? Ты-то не крал. Ты-то взяток не брал. Про себя, если вдруг к себе с допросом, врать нет смысла. Не крал, не брал. Но тоже попал в команду, введен был, кстати, не без помощи Ивана. И зажил, ведь зажил шибко хорошо. Сразу и шибко хорошо. Не брал, не крал, но стал жить на широкую ногу, но как-то самотеком все шло к нему, он даже и не суетился совсем. А вот она — дача, а вот она — квартира в четыре комнаты на двоих. А вот и машина в гараже на даче.
Кстати, дача в престижном месте и — отличная, и почти задаром. Кстати, квартира в престижном районе, в новом доме, с соседями из самых сановных, чиновно-сановных. Квартиру старую легко и просто оставил первой жене с дочкой. И все легко, все просто, все как-то без него и решалось. Много, как оказалось, добрых, отзывчивых, заботливых людей было вокруг. Он не дураком все же был, понимал, что ему благоволят не без корысти, что он в такое кресло сел, когда и сам может посодействовать, ускорить решение вопроса, кому-то не отказать, на что-то не очень строго поглядеть. Но и все. Он не работал по принципу — я тебе, ты мне. Нет и нет. Лишь чуть-чуть иногда бывал добрей к добрым к нему. Это вполне было в духе времени, всего лишь в духе времени. А само время еще устанавливалось, еще не твердо ведомо было, что нельзя, а что дозволяется в пределах закона. Законы были пока не очень-то установившимися. В них были просветы, что ли, когда можно было пособить своему человеку. Только и всего, пособить, посодействовать или даже посочувствовать. Что тут плохого? Напротив, человечно это, не чиновно. Так и жил. Как многие. Честней многих. Мог сам себе сказать, что взяток не брал, гнал даже, если кто подкатывался с дорогим подарочком. Гнал, гнал. Это — точно. Это и знали о нем. За это и уважали. Да, был в команде. Да, учитывая, кто свой, а кто не очень. Что ж, тут нет ничего предосудительного. Свой — это свой, это почти друг. Из одной команды, во главе которой Президент. Не кто-то там, а сам Президент. Так что, все в пределах закона, в пределах нормы.
И только об одном и недавнем в своей жизни, ну никак не додумывалось. Вот и сейчас, ехал, раздумывал, честен был с собой, а про одно и недавнее событие своей жизни никак не мог сам себе отчетливо растолковать. Жена… Новая жена… Обморочно влюбился в эту женщину, кинулся безоглядно. Друг Иван объяснил ему: «Это любовь, старик, с первого взгляда. Солнечный удар. Но теперь смотри, Юра, под ноги…»
Да, это была обморочная любовь с первого взгляда.
Сейчас он ехал на дачу, к жене. Там была, созвонились по «сотовому».
Его дача находилась в заветном месте — в Поселке Старых Большевиков. Название укоренилось,