Повымерли, наверное, выселенные. Старый человек, чуть его отстранить от привычного кусочка земли, привычной улочки, сразу чахнет, как выдернутое растение, и почти тотчас умирает. Неприметно, как выдернутое растение. Был человек, нет человека.
А ведь тут жили люди из Истории страны. Стало быть, выдернули самою Историю?
Когда вселялся в новенький домик в два этажа, вставленный в сад и лес участка, а был этот участок в два почти гектара, когда с замиранием души оглядывал свои владения, — свои, его, его вдруг! — из глубины участка, из заросшей глубины, выползла древняя старуха. И даже с палкой, похожей на клюку. И сгорбленная. И даже в стародавней кофте, которую не сыскать и в костюмерной Большого театра среди вещей из былого. Выползла, поглядела на него пронзительно мутно-зоркими глазами, представилась:
— Хозяйка сих мест, этого сада, который, между прочим, вот этими руками выращен. — Она показала ему руки-крюки, такие изморщиненные, словно это были руки египетской мумии. — Вот, живу пока во флигелечке во глубине сада. Не прогоните? Я не задержу… Вы не из злых, дозволите дожить?
— Конечно, конечно, — забормотал он. — Живите, живите.
При их разговоре присутствовал комендант поселка, человек с лицом хозуправца Кремля. Особые лица у таких служителей, задубленные. Им, комендантам, недосуг разбираться, кому они служат. Они всегда лишь власти служат. Только ей, только власти. Вчера одной, сегодня — другой. У коменданта было лицо, какое бы сгодилось для фильма Никиты Михалкова из времен про Сталина.
Этому человеку, стражу этому, не понравилась просьба старухи. Он был прямым человеком, он отрубил:
— Сказано, съезжайте.
— Степаныч, не гони лошадей, — сказала ему старуха. — Не ты ли в былом был услужлив и даже ласков?
— Времена меняются, мадам, — сказал Степаныч и отвернулся, отошел.
— Прогонит он меня, — скорбно сказала старуха. — Заступитесь? Я не задержу… До зимы…
— Заступлюсь, — сказал Юрий Забелин, трудно выдерживая взгляд померкших, в голубизну глаз.
— Хотя он прав, этот ныне служитель демократической власти. Мы отняли, у нас отнимают, у вас отнимут… — И старуха удалилась, исчезнув в глубине леса-сада, который теперь был его лесом-садом, и где-то в глубинах притаивал домик, где поселилась эта старушенция с клюкой. «У вас отнимут…» Ее слова застряли в памяти. Вот сейчас вспомнились, когда ехал на дачу к жене. Вспомнились, вспомнились. Что, подступило время, когда начнут по новой отнимать? Ну что мы за народ?!
Кстати, а старуху он не дал выгнать. Степанычу строго велел не трогать. Тот подчинился, но проворчал:
— Врага лелеете на задах.
Ошибся Степаныч, со старухой Юрий подружился, даже подкармливал ее, но так, чтобы не в обиду, незаметно, со всякими там шутливыми словами. И жена приняла старуху. Ей она была интересна своим прошлым. А прошлое было, было. Оказывается, старуха-то в незапамятные времена дружила с самим Маяковским. С Лилей Брик была накоротке. Бывала в гостях у Станиславского в Леонтьевском переулке, бывала в особняке Максима Горького. Помнила Ягоду, Щербакова…
— Представляешь, Юра, она была светской дамой в коммунистической элите тридцатых годов? — Жена округляла глаза, свои прекрасные глаза, произнося эти слова. И отчего-то пугалась, менялась в лице, еще более хорошея от этой тучки страха, а она была прекраснолика. — Представляешь? Задумайся, ты только задумайся…
Но он не задумывался. Была, постарела, миновало ее время… А теперь, подъезжая к своей даче, вдруг задумался. Озяб как-то, задумываясь. В их поселке и всегда-то было попрохладней, чем в иных местах. Могучие стволы еще стояли, все тут заросло, затененным было.
6
Жена встретила его у калитки, сверкавшей кружками замков. Распахнула калитку, ждала его, стало быть. Была она в модных в обтяжку брючках, в кофточке, когда пупок промелькивает, была изгибливой, сулящетелой. Небрежно вскинутые, ее пышные волосы были схвачены красной лентой. Глаза смеялись, светились, себя в себе светя. Была она, жена его, прекрасна, и сразу мысль ударила, привычная мысль, что не может этого быть, что такая женщина досталась ему, что уже сегодня, к ночи, он станет целовать ее, станет брать ее, а она не ускользнет, не вырвется, не промолвит каких-то высокомерных слов, ставя его на место. Он был рядом с ней совсем обыкновенным. Не шибко высоким, не шибко раздатым в плечах, хотя и серьезно занимался спортом в институте, был обладателем значка парашютиста, на котором висела бирка с цифрой «сто». Он сто раз и даже побольше прыгал с парашютом. Теперь такие значки вышли из моды. Он гордился этим значком. Он плавал отменно. Он, а ведь он, и женщинам нравился. Они что-то там находили в его коротконосом