Болдуин уже на первых порах предчувствовал неладное, но, спустя считаные недели нового царствования, не спешил предпринимать решительных мер. Лэнг писал Уиграму, вторя его опасениям: «Я согласен, что СБ [Стэнли Болдуин] – тот, кто должен уладить эту деликатную ситуацию, которая, надеюсь, не возникнет. Сама мысль об этом – как ночной кошмар». Однако чувства архиепископа к союзнику были неоднозначны. В том же письме он сетовал, что «к сожалению, его темперамент располагает к отсрочкам, к действиям же – лишь в момент кризиса» [159]. В свете событий 1936 года эта оценка характера Болдуина оказалась поразительно верной.
Королевский роман развивался по-прежнему неравноправно, и в этой драме невольную роль играл супруг Уоллис, поистине самый покладистый из рогоносцев. Эрнест был знаком с сэром Морисом Дженксом, лорд-мэром Лондона, и в 1935 году по его протекции вступил в масонскую ложу, хотя и не ранее, чем принц Уэльский, также член братства, дал клятву, что не состоит в любовной связи с Уоллис. Впрочем, многие сочли эту клятву ложью.
4 февраля 1936 года Дженкс нанес визит Уиграму, чтобы сообщить, что Эрнест уведомил его о намерении короля жениться на Уоллис и просит встречи с премьер-министром для обсуждения этого щекотливого дела. Уиграм, по его словам, нашел ситуацию «до того комичной, что едва не упал со стула. Хватало в [его] практике мрачных ситуаций, но это уже был перебор». Дженкс и Уиграм заключили, что Эрнест явно шантажирует короля, но посетовали: «К несчастью, мистер С. – британский подданный и выслать его будет непросто» [160]. Симпсон также сообщил Дженксу, что «еще будучи принцем Уэльским, Его Королевское Высочество говорил об отречении ради женитьбы на его жене и даже перевел за границу крупную сумму для этой цели», хотя Уиграм возразил: «Это противоречит моим данным о том, что Его Королевское Высочество выделил из доходов герцогства Корнуолл в траст более четверти миллиона фунтов стерлингов для миссис С.». «Крайне взволнованный» Эрнест полагал, что, не получив позволения на брак с Уоллис, «обретя свободу, король отречется от престола» [161]. В последнем, как минимум, он оказался прозорлив.
Масонская инициация Эрнеста в 1935 году состоялась, но лучше бы ей не бывать. Помощник личного секретаря Эдуарда, Годфри Томас, назвал ту скромную церемонию «унизительным фиаско» и писал: «Многие уклонились от голосования, и почти никто из приглашенной масонской верхушки со стороны не почтил своим присутствием сие действо. Его Королевское Высочество “нарушил клятву масона”… Э.С. [Эрнест Симпсон] рвался в масоны лишь ради выгоды, и… Его Королевское Высочество, чтобы тот молчал об У.С. [Уоллис Симпсон], в сущности, под шантажом был вынужден его спонсировать. Инцидент, как мне доложили, нанес колоссальный ущерб; стал известен всему масонскому сообществу и отвратил от Его Королевского Высочества лояльность всего братства» [162].
В поразительно откровенном, вероятно, так и не отправленном письме Эдуарду Томас заключил: «Вы добились своего, при участии некоего сэра М. Дженкса, “протолкнув” в Ложу кандидата, которого большинство братьев не желало, и тем самым расколов Ложу, о чем свидетельствуют события посвящения и грядущий поток заявлений о возмущении и сложении полномочий. Но что еще хуже – поговаривают, Ваше Королевское Высочество не может не знать о напряжении, которое эта “махинация” вызвала не только в Ложе, но и в масонстве в целом, а значит, Вы никак не могли, по доброй воле, навязывать Ложе… человека, который, как Вам известно, был нежеланным для большинства и которого без Вашего вмешательства несомненно отвергли бы. Итак, позвольте говорить прямо: Вы оказались в унизительном положении марионетки, ибо действуете по принуждению; ибо мистер С., по понятным причинам, держит Вас на коротком поводке, и его слово – закон» [163].
Журналист Бернард Рикатсон-Хатт, приятель Эрнеста, оказался свидетелем необычайно откровенного разговора между королем и его подданным, разделив с ними обед в Йорк-Хаусе в феврале 1936 года. Когда Рикатсон-Хатт засобирался уходить, Эрнест удержал его, и, обратившись к Эдуарду, напрямик спросил: «Уоллис придется выбирать между нами. Что ты намерен делать? Ты женишься на ней?» Раздраженный король встал и ответил: «Неужели ты думаешь, что я коронуюсь без Уоллис рядом?» [164]. Рикатсон-Хатт, не поклонник Уоллис, заметил, что «любить она не способна… Ее интересуют лишь земные блага, и она насквозь эгоистична… Ей льстило внимание принца Уэльского и короля, и она наслаждалась его щедрыми подарками» [165].
Какое-то время теплилась иллюзия, что Эдуард сможет найти компромисс между долгом и удовольствием. Пусть даже Хардинг ворчал, что «король вечно рубит с плеча» [166], он усердно исполнял церемониальные обязанности, гордясь ролью главы вооруженных сил. Он по-прежнему импонировал Тайному совету. Рамсей Макдональд хвалил его за то, что он «молод, энергичен, общителен… более раскован и расположен к диалогу [чем Георг V], полон перспектив и не упускает ничего важного» [167]. Если бы его интересовала политика, он был бы консерватором; как он писал в мемуарах, «я верил… в частное предпринимательство, сильный флот… сбалансированный бюджет, золотой стандарт и тесное партнерство с Соединенными Штатами» [168].
И все же, являя себя публике человеком современным и прямым, он постоянно балансировал на грани нелепости в частной жизни – виной тому было его королевское самомнение. Диана Купер, вновь побывав в Форте в феврале 1936 года с мужем, писала другу Конраду Расселу с колкой иронией: «Вечерний килт Его Величества был просто чудо… По-моему, траурный, хотя он и отнекивался… В воскресенье, по просьбе, он нацепил свой “маленький берет” и прошелся парадом вокруг стола, а его бравый волынщик выводил “Over the Sea to Skye” [169], а также некое собственное сочинение». Она язвительно добавила: «Умно было выбрать волынку для “шоу”, где никто не сможет распознать ошибок или отличить хорошее исполнение от плохого?» [170]. Возможно, издевка Дианы отчасти была вызвана эпизодом, когда, опоздав к обеду и усыпая всех извинениями, она была бесцеремонно оборвана Уоллис: «Да ладно, бросьте, Дэвид и я не возражаем» [171].
В тот же визит Диана воочию убедилась в тяжелой, по сути – политически опасной, власти Уоллис. «Лучше бы она не поучала его за столом, – писала Диана, – настаивая, чтобы он читал бумаги и документы, а не полагался на чтецов… ведь ему необходимо научиться быстро схватывать главное». Музыкальный монарх тут же поспешил продемонстрировать свою покорность – «Уоллис абсолютно права, она всегда права», – но все же Диана уловила в его «поведении прилежного ученика», при всей его трогательности, нечто «весьма жалкое в его наивной… вере в собственные способности к обучению» [172].
Эдуард всегда питал слабость к народной любви – любой, кто распахивал