Глава 45
Анна
Я вернулась в каморку, и первое, что бросилось в глаза — Сеня не спит.
Он сидел на кровати, укутанный лоскутным одеялом, и смотрел на нас. Слишком осознанно.
Его губы дрогнули в слабой улыбке, но в этих черных, как смоль, глазах читалась боль.
Он все слышал.
— Мама, папа… — его голосок прозвучал тихо, но четко. — Выйдите, пожалуйста. Мне нужно поговорить с Анной.
Ульяна ахнула, схватившись за грудь.
— Сенечка, что ты… Нет, нет, мы не можем…
— Мне очень нужно, — он покачал головой, и в его взгляде появилась твердость, неестественная для ребенка. — Я вас очень люблю. Но это… только для Анны.
Иван стиснул зубы, его пальцы впились в дверной косяк.
— Сынок…
— Все будет хорошо, — я поспешно вставила, кладя руку на плечо Ульяны. — Я обещаю.
Они не хотели уходить. Но Сеня смотрел на них — спокойно, почти по-взрослому — и в конце концов им пришлось подчиниться.
Дверь закрылась.
Мы остались наедине.
Тишина.
Только треск лучины да легкое, прерывистое дыхание мальчика.
— Я упырь?
Вопрос ударил меня, как нож под ребра.
Такой прямой. Такой взрослый.
Я замерла. Но быстро взяла себя в руки.
— Мне нужно тебя осмотреть, — наконец выдавила я. — Проверить пульс.
Он кивнул и безропотно протянул руку.
На месте пореза… застыла капля крови.
Значит, кровь есть.
С трепещущей надеждой я приложила пальцы к его запястью.
СЕРДЦЕ! У НЕГО БИЛОСЬ СЕРДЦЕ!
Мне казалось, что мое собственное начало биться только-только…Слава Богам!
— Ты не упырь, — прошептала я, но Сеня покачал головой.
— Если я им стану… — его голос дрогнул, — вы поможете мне сбежать?
У меня перехватило дыхание.
— Я… не хочу делать им больно, — он сжал кулачки, и в его глазах блеснули слезы… — Мама плачет. Папа тоже. И Тата… Они думают, я не вижу. Но я вижу.
— Они плачут, потому что любят тебя, — голос мой дрожал. — И хотят, чтобы ты скорее поправился…
— Они боятся… — тихо произнес Сеня. — Я сам себя боюсь.
— Сеня…
— Я не хочу их кусать, — вдруг вырвалось у него, и он схватил меня за руку, его пальчики были ледяными. — Вчера… вчера мне приснилось, что я наклоняюсь к Тате, а она такая теплая, и так вкусно пахнет, и я… — Он затрясся. — Я проснулся и плакал. Потому что мне было страшно, что это не сон.
Милостивые Боги…
Мальчик всхлипнул, и я совершенно иррационально прижала его к себе. Он вцепился ручками…Ребенок…Маленький ребенок, который искал утешения.
— Ты не укусишь их, — жестко сказала я. — Ты ешь похлебку. Помнишь?
— А если сон станет явью? Я чувствую их запах… И он…Он вкусный…
Я слегка отстранила малыша, но только чтобы посмотреть в его глаза. Черные…пугающие…Но это все еще глаза маленького ребенка.
— Сеня, у тебя бьется сердце, ты живой. Ты не будешь кусать маму и папу.
— Вы говорите, как та тетя, — пробормотал он.
— Какая тетя?
— Которая напоила меня отваром. Она тоже сказала… что все будет хорошо.
Знахарка.
Я цепляюсь за это слово, как утопающий за соломинку.
Она все знала и знала даже больше, чем я. Я бы не смогла помочь…Но она… Запустила ему сердце? Вот только как?
— Все будет хорошо, — повторила я, и выдавила из себя улыбку. Мальчику итак перепало достаточно горя. Пациент не может верить в выздоровление, если не верит его лекарь.
Он искал ложь в моих глазах, но не нашел ее, ведь я наделась искренне со всей силой, что во мне была…
Сеня тоже слабо мне улыбнулся.
Она ему что-то дала…Что-то отчего забилось сердце. Эта знахарка… А значит… Значит она не врала и правда может помочь, если…если будут травы!
Я найду эту знахарку.
И все оплачу…
Боги! Пускай…Пускай это поможет! Я дотронулась до кулона… Помоги мне милостивая Лада!
Глава 46
Яромир
Анна ушла. Снова эта гнетущая тишина, одиночество и собственные мысли в которых я путался как сумасшедший.
Сейчас мне нужно было побыть одному. Разобраться, сложить этот проклятый пузель.*
Я читал письма, одно за другим. Моя Рада…Моя нежная, добрая, преданная, искренняя жена… Или же вовсе не моя?
Нет. Почерк был ее. Эти милые загуглинки, длинные запятые, размашистые заглавные буквы и пузатые гласные — все, что выдавало в ней человека мягкого, доброго, того, кого я так любил.
Но сейчас это выглядело иначе. Строки были резкими, будто выцарапанными в спешке. Чернила ложились неровно, буквы спотыкались друг о друга.
Эти письма писала Рада.
Но не моя Рада.
То есть… моя жена, но не тот человек, каким я ее представлял. Каким она представила сама себя.
Расчетливая. Хитрая. Жестокая. Вот какой она была.
Прочитал ли я что-то порочащее ее имя? Нет. Письма были выверены, как королевский указ. Ни лишних слов, ни намеков, ничего, что могло бы выдать ее истинное лицо.
Только приказы. Споры о жалованье Марфы. Предложения, на чем еще можно сэкономить.
Например, на питание или бытовых предметах. Тех самых, что предназначались мне. Оставить мужа инвалида в холодном доме и забрать у него все. Даже лошадь.
Но стоит отдать должное.
Рада не писала, что не любит меня. Не называла инвалидом. Не признавалась Марфе в изменах.
Она просто… не замечала меня.
Вот так.
Ее интересовала лошадь. Интересовало, когда Марфа вышлет ей новые вещи. Интересовало жалованье служанки. И в каждом письме она конечно же писала, что Марфа не забыла его сжечь…
Но обо мне — ни слова.
Она писала о потрепанных занавесках, старых деревянных ложках, дырявых кастрюлях, которые Марфа не должна была ей отправлять.
А я был для нее чем-то вроде этих самых кастрюль.
Ненужным.
Хотя… нет. О кастрюлях она хотя бы упоминала.
А обо мне…
Я швырял письмо за письмом на стол, даже не понимая, что ищу.
Хоть одно упоминание? Хоть строчку, где она вспоминала бы обо мне?
Или… наоборот? Письмо, разоблачающее ее как изменщицу? Чтобы убедить себя, что дело не во мне. Не в том, что я инвалид. А в том, что я никогда не был ей нужен…
Но доказательств не требовалось. Все было до боли очевидно!
Голова болела от попыток что-то вспомнить. Сейчас я как никогда хотел разобраться в своем забытом прошлом!
Мы ведь были женаты, она была рядом…Она рассказывала истории о любви. Но это не наши истории. Тогда я