— Рок.
Я слышу, как капитан зовёт меня по имени.
Я всё ещё прикован взглядом к исчезающей фигуре Венди.
Двор уже переключился на следующую мелодию, рил, который вышел из моды несколько лет назад. Я хватаю бокал у проходящего мимо слуги и делаю длинный глоток. Шампанское настояно на ягодах. Пузырьки лопаются на языке.
— Тварь, — шипит капитан, и я наконец поворачиваюсь к нему. — Что ты ей сказал? Почему она убежала?
— Она ревнует.
— К чему?
— К тебе и мне.
— Нет никаких «тебя и меня», — фыркает он.
— Ты ранишь меня, Капитан, — хватаюсь я за сердце.
— Ой, не будь смешным.
Делаю ещё глоток, допивая фужер до дна. Я иду к ближайшему слуге и меняю бокал.
— Я за ней, — говорит капитан, направляясь к двери.
— И ради чего?
— Проверить, всё ли с ней в порядке.
Я иду за ним из зала.
— С ней не всё в порядке. Она злится, путается и чего-то боится. Хотел бы я, чтобы она сказала мне, чего именно, чтобы я мог это убить и мы бы с этим закончили.
Капитан понижает голос, наклоняясь ко мне, но всё равно звучит так, будто он орёт:
— Ты не можешь разбрасываться угрозами убить кого-то при чужом дворе!
— Теперь кто смешон? Конечно, могу.
— То, что ты никогда не думаешь о последствиях…
— Впечатляет? — перебиваю я.
— Нет, — его хмурый взгляд становится ещё мрачнее. — Опасно.
— А-а. Это должно было быть моей седьмой догадкой.
Он бросает на меня ещё один взгляд, явно раздражённый мной, и мне хочется ковырнуть его ещё сильнее.
Раздражённый капитан делает меня голодным.
Мы останавливаемся посреди арочного коридора. Несколько придворных дам проходят мимо, но все обходят меня стороной.
— Как насчёт… Ты идёшь за нашей дорогой Дарлинг, — говорю я ему. — А я пойду на поиски информации.
— Какой информации и каким способом? Никаких ударов ножом и убийств.
— Ты мне приказываешь?
— Если бы приказывал, ты бы исполнил?
Я пожимаю плечами и окидываю взглядом коридор.
— Если бы ты приказал мне доставить тебе удовольствие, я бы исполнил.
— Ну уж нет. Я бы никогда, — он кривит рот.
Его сердце ускоряется на один удар, подсказывая мне, что он врёт.
— Конечно-конечно, — говорю я. — А теперь беги, Капитан. У меня есть работа.
С фырканьем он исчезает вниз по коридору, оставляя меня наедине с моими делами.
По моему мнению, если тебе нужна информация, ты спрашиваешь прислугу.
Прислуга может попасть туда, куда обычные люди не могут, и часто их не замечают, так что они слышат то, чего больше не слышит никто.
Я начинаю с кухонной прислуги.
Паж так отвлечён, что едва удостаивает меня вторым взглядом, так что я не утруждаюсь. На кухне повариха сливает кипяток в сток. Лицо у неё красное и пятнистое, словно ночь взяла над ней верх. Не совсем то, что мне нужно.
Я нахожу молодую женщину в посудомойне, отскребающей засохший луковый суп с сервировочных мисок. Она согнулась над каменной корытной раковиной, пузыри и посуда ей по локти.
Прислонившись к дверному проёму, я говорю:
— По-моему, работа идёт быстрее, если просто выкидывать посуду в мусор.
Она вздрагивает от звука моего голоса и тут же поспешно кланяется.
Похоже, моя репутация уже добралась и сюда, в этот тёмный угол кухни.
— Чем могу помочь, сэр? — спрашивает она, опустив голову, потупив взгляд.
— Меня кое-что тревожит.
— Если смогу помочь, сэр, я постараюсь.
У неё мягкая оливковая кожа саммерлендцев и густые кудри. Если бы это не выдавало её, выдал бы акцент. Певучий акцент, с мягким дрожанием на «р».
— Я только что был в обеденном зале, — начинаю я, — и кто-то сказал мне, что здесь стоит быть осторожнее… Прости, давно не ступал на землю Эверленда. Ты случайно не знаешь, о чём он говорил? — я делаю шаг в посудомойню. — Не хочется, знаешь ли, вляпаться в неприятности.
— Конечно нет, сэр, — её мокрые руки комкают слоново-белый фартук, завязанный на талии. — Но мне не следует говорить.
Я цокаю языком, и её взгляд цепляется за мой рот, за то, как мои губы складываются в этот звук.
Её оливковая кожа заливается розовым.
Я знаю, что я делаю с женщинами. Это дар и проклятие. Если честно, дар больше, чем проклятие. Не думаю, что моя сногсшибательная внешность и беспощадное обаяние хоть раз вгоняли меня в беду.
Зато точно не раз вытаскивали из неё.
Я делаю ещё шаг. Девушка пытается вдохнуть полной грудью, но я слышу поверхностность дыхания и частое тук-тук её сердца. Она знает меня, конечно, они все знают меня. И когда тебя загоняют в угол в посудомойне с такой тварью, как я, это может быть либо прологом к приятному времени, либо к очень плохому.
Но на девушку у меня нет никаких планов. Мне просто нужна информация.
— Если я пообещаю держать это между нами, — говорю, понижая голос до хриплого рокота, — это поможет развязать тебе язык?
При слове язык она судорожно втягивает ещё один вдох.
— Мне не следует…
Не думал, что понадобится столько манёвров, но что ж, пусть так.
Я достаю из кармана фейский слиток и бросаю ей. Она ловит его, но скользкие руки не удерживают, и слиток с громким лязгом бьётся о каменный пол.
Когда она понимает, что это, глаза у неё становятся большими и круглыми, как полные луны, и она начинает запинаться на каждом слове:
— Я не хочу… или, может… вы должны знать… ахх… — она снова смотрит на слиток. Даже не двинулась, чтобы поднять его. — Сэр, — пробует она снова.
— Подними слиток, — голос у меня ровный, ни капли угрозы. Но она давится вдохом, а потом всё-таки наклоняется за золотом. Оно быстро исчезает в кармане её фартука.
— Ты что-то говорила? — подталкиваю я.
— Обещаете, что не выдадите меня за сплетни? — мнёт она руки.
Я поднимаю мизинец.
— Обещание на мизинце.
Она нервно улыбается, потом цепляет свой мизинец за мой. Жар, поднимающийся по её шее, окрашивает кожу ярко-красным.
— Ну же. Теперь мы связаны клятвой.
От этого у неё светлеют глаза.
— Ну… — она косится мне за плечо, будто ищет подслушивающих. Но слух у меня лучше её зрения, и я не чую никого в пределах шести метров, а на кухне все слишком заняты, суетятся, убирая после пяти блюд.
— Во дворе ходят слухи, что туда проникла ведьма.
— Нет! — говорю я, потрясённо.
— Да. Король и принц, понимаете