В нём читается предупреждение.
Не смей причинять ему боль.
Капитан подаётся бёдрами вперёд, трахая Венди мощным толчком. И когда он качается назад, выходя из неё, я вхожу в него.
Он издаёт прерывистый, испуганный вздох и наваливается на Венди. Она поправляется, обвив рукой его шею, а другую руку положив мне на плечо, чтобы упереться.
Дырочка капитана принимает половину меня, и его узкий зад — это просто чёртова нирвана.
Почему я вообще его ненавидел? Сейчас это не имеет смысла. Я мог бы трахать его всё это время. Я мог бы сделать его своим.
Глаза Венди закрываются. Капитан качается в ней, и каждое его движение — это танец туда-сюда. Трахнуть Венди, качнуться назад, трахнуть меня.
— О боже, — выдыхает Венди. — Не могу поверить, что мы это делаем.
Я заталкиваю два пальца в рот капитану, и он жадно принимает их, обводя языком.
Когда я вытаскиваю их, я переношу эту влагу на клитор Венди.
Она стонет, долго и громко, её пальцы впиваются в моё голое плечо.
— Я близко, — предупреждает она.
— Я тоже, — говорит капитан.
— Я хочу слышать, как вы оба кончаете, — приказываю я им. — Дайте мне почувствовать ваше наслаждение.
Темп капитана ускоряется, тело Венди бьётся о стену при каждом его толчке, и каждый раз, когда он выходит из неё, он подводит меня всё ближе и ближе к моему собственному пределу.
Я вращаю двумя пальцами вокруг клитора Венди, и её тело напрягается, дыхание становится прерывистым.
— О блядь. О… блядь, — говорит она, а затем выкрикивает во время оргазма, её тело извивается у стены.
Мышцы на плечах капитана перекатываются, когда его собственное тело напрягается, отдавая и принимая.
Он рычит, а я подстраиваюсь под его темп, находя нужный мне ритм.
И когда он изливается внутрь неё, тяжело и сбивчиво дыша, ничто в мире не может помешать мне присоединиться к нему.
Я так пиздец как готов заполнить его.
Одной рукой обхватив его горло, другой — за бедро, я вхожу в его узкий мокрый зад и изливаю столько семени, что оно будет вытекать из него ещё несколько дней.
Капитан дрожит под моими руками, по его плечам пробегают мурашки, несмотря на пот, покрывающий кожу.
Глаза Венди закрываются, она теряется в отголосках своего удовольствия.
А я свидетельствую их обоих, их экстаз, их наслаждение.
Не думаю, что когда-либо видел что-то настолько охуительно прекрасное.
Ноги Венди дрожат, когда я отпускаю её, и она сползает по стене. Рок подхватывает её на руки и несёт к своей кровати. Я иду в ванную и приношу тёплую влажную ткань.
Крюком я осторожно раздвигаю её колени, и она приоткрывает глаза, наблюдая за тем, как я её очищаю.
Меня не было рядом, когда её бросили, не было всю её беременность и во время родов. Я не могу представить ту боль и ужас — проходить через всё это в одиночку, и меня переполняет потребность заботиться о ней теперь и вечно.
Через несколько минут она уже крепко спит, свернувшись на боку и подсунув руку под подушку Крокодила.
Я не удивлюсь, если в этом коварном месте она спит редко.
Всё ещё обнажённый и ничуть не смущённый этим, Крокодил наливает нам обоим выпить, а затем падает в кресло. Он закуривает сигарету, и когда затягивается, татуированная пасть крокодила на его шее приходит в движение.
Я сажусь в такое же кресло рядом с ним.
В комнате темно и тихо, слышны лишь мягкое дыхание Венди и выдох дыма Рока.
Мы наблюдаем за ней несколько долгих минут. Она не шевелится.
Интересно, считает ли он её тоже чем-то нереальным? Стоит ли нам моргнуть, и она снова исчезнет?
Я прихлёбываю свой бренди.
Рок осушает свой.
Табак потрескивает, когда он делает ещё одну затяжку.
— Могу я кое в чём признаться? — наконец говорит он тихим голосом, чтобы не потревожить Венди.
Обладать секретом Крокодила — всё равно что владеть редким драгоценным камнем. Мне внезапно не терпится его услышать.
— Давай, — говорю я ему, притворяясь, что мне всё равно, хотя на самом деле сердце бьётся так быстро, что я чувствую его удары корнем языка.
Его голова смещается на бархатной ткани кресла. Я слышу шорох густых волос о спинку, слышу вдох, когда он смотрит на меня и произносит:
— То, что я отнял твою руку — моё величайшее сожаление.
Я хмурюсь.
Не знаю, чего я ожидал от него услышать, но только не этого. И уж точно не в таком тоне. Его голос хриплый, взгляд тяжёлый, будто сказанное действительно имеет для него значение.
Крокодил так редко бывает серьёзным, что это застаёт меня врасплох.
— Я хочу тебе верить, — говорю я, — но ложь так легко слетает с твоего языка.
Его губы изгибаются в полуулыбке.
— Что ж, тогда я скажу тебе ещё одну, — он делает паузу. — Я ненавижу тебя, Капитан. Каждый твой ёбаный сантиметр.
Всё, что говорит Крокодил — это загадка, которую нужно вертеть так и эдак, подвергая тщательному осмотру. Но думаю, что это, возможно, самые честные слова, которые он мне когда-либо говорил.
Истина, завёрнутая в ложь, чтобы спрятать, насколько она уязвима.
Мысль о Крокодиле, Пожирателе Людей, желающем меня, каждый грёбаный сантиметр, заставляет меня чувствовать себя ёбаным королём.
— Тогда почему ты отнял у меня руку? — я поднимаю свой крюк, указывая на него. — То есть, я знаю, что она твоя отговорка, — я киваю на очертания тела Венди, скрытого под одеялом. — Но почему именно? У тебя не было на неё никаких прав. И ты сам признавал, что не способен любить.
Он долго обдумывает мой вопрос. Я делаю ещё один глоток из своего бокала, смакуя жжение спиртного, и жалею, что это не ром.
— Это ещё одна ложь, — признаёт он. — Я способен любить. Но всё, что я когда-либо любил, уходило от меня.
Его слова едва громче дыхания, с надломом боли.
Глаза у меня стекленеют, но я втягиваю слёзы обратно носом. Я не знаю, нужна ли ему моя жалость. Я даже не уверен, что готов её дать.
— Этого не может быть, — говорю я.
— Не противоречь моим собственным признаниям.
Я подаюсь вперёд, чтобы лучше видеть его между «крыльями» кресел.
— Ты боялся, что она уйдёт от тебя ко мне.
— Да, — признаёт он. — И когда мне страшно, я не думаю. Я действую.
— А вместо этого она оставила нас обоих.
— Она уделала нас, да? — смеётся он.