— Я хочу злиться на Питера Пэна за то, что он бросил её здесь, но, если бы он этого не сделал, она бы вернулась в мир смертных и давно была бы мертва.
— Да, — Рок осушает бокал и ставит его в сторону. — Но мы всё равно можем ненавидеть его за это, этого безбожного ублюдка.
— Полагаю, можем, — я тоже смеюсь.
Он докуривает сигарету и бросает её в пустой бокал, где она шипит в остатках бренди.
— Но это всё равно заставляет задуматься, — продолжаю я. — Почему она до сих пор жива? Семь Островов, конечно, не мир смертных, но Эверленд никогда не славился тем, что сдерживает старение так же, как Неверленд. Здесь она тоже должна быть мертва. Она не бессмертна. И всё же не постарела ни на день.
— Насчёт этого.
— Ты что-то знаешь? — я перевожу на него взгляд.
— Похоже, по двору ходят слухи, что она ведьма. Что когда она вышла за короля, он тоже перестал стареть.
— Когда ты это услышал?
— Сегодня, на кухне.
— Тебе что, и этот секрет надо выебать из прислуги тоже? — фыркаю я.
— Я теперь принадлежу тебе, Капитан?
— Прошу прощения?
— Ну ты ведёшь себя как собственник par amour24, так что я просто хочу убедиться, что правильно понимаю расстановку сил.
— Я не твой любовник.
И всё же у меня в животе ворочается что-то до ужаса похожее на предательство, будто он и есть, будто он принадлежит мне.
Кровавый ад. Кровавый ад его подери.
Но в глазах командора Уильяма Х. Крюка иметь такого партнёра, как Крокодил, — это худший пример дурного тона.
У него нет ни морали, ни верности, ни амбиций. Рок — всё то, что мой отец ненавидел в мужчинах.
Я знаю, что он сказал бы, увидь он меня сейчас рядом с Роком: «Ты — пятно фамилии Крюк».
— Мне нужен воздух, — вскакиваю я на ноги.
— Капитан, — говорит Рок, почти рыча. — Я не трахал кухонную прислугу. Вообще-то я и девчонку из таверны тоже не трахал. Я просто… — он вздыхает.
— Всё нормально. Мне плевать, если бы ты трахал.
Да, плевать.
— Я вернусь. Просто… присмотри за ней.
Я уже у двери, но он резко поднимается и останавливает меня там, холодной рукой обхватывая запястье. Мне не нравится, как он умеет двигаться так быстро и бесшумно. Это напоминание о том, что он не человек. Напоминание о том, что человек — я.
— Будь осторожен, — предупреждает он.
Невозможно не услышать ниточку тревоги в его голосе, и у меня сводит живот.
— Буду, — киваю я.
Там только холод и тьма.
И куда бы я ни посмотрела, везде — лишь ещё больше этого.
Медленно она смыкается, грозя проглотить меня целиком.
А потом я рыдаю и дрожу, пока меня ведут к виселице, где на моей шее затягивают верёвку.
Они дёргают рычаг. Люк проваливается. Одну секунду я невесома — а затем верёвка рвётся.
Я с рывком просыпаюсь, покрытая холодным потом.
Я не узнаю обстановку, но, по крайней мере, я не в тюремной камере.
— Что тебе приснилось?
Голос Рока находит меня из теней. Шторы закрыты, свет приглушён. На комоде мерцает масляный фонарь, отбрасывая глубокие тени на его силуэт.
Я подтягиваюсь к изголовью и скидываю простыню. На мне ночная сорочка, но она перекрутилась на ногах и влажная на груди.
Дискомфорт от липкой кожи, усталости и дезориентации — к этому я уже привыкла, но всё равно ненавижу.
— Что тебе приснилось? — спрашивает Рок снова.
— Да так, — тру я лицо.
Он подаётся вперёд, упираясь локтями в колени, и свет цепляет его, омывая резким золотом.
Эффект того, как он выходит из теней, вся его бледная и тёмная красота, ошеломляет меня, и тяжёлый вдох жалом скользит по горлу вниз.
Когда я была в Стране Чудес, я бы сделала что угодно ради его внимания. Я была одержима им. Никогда не встречала никого похожего на него. Иногда он настолько непринуждённый, настолько лёгкий, что легко опустить щиты, забыв, что под обаянием и хорошей внешностью он — бессмертный монстр, убивший больше людей, чем можно сосчитать.
Но в нём что-то изменилось. Не то чтобы его грани смягчились. Или что его сила уменьшилась. Если уж на то пошло, мне кажется, она выросла.
Думаю, разница в нём целиком связана с Джеймсом Крюком.
— Что значит «да так»? — спрашивает он, и мне требуется минута, чтобы вспомнить, что мы вообще говорили о моих кошмарах.
Я вздыхаю.
— Ну ты знаешь. Похищения. Тюрьма. Повешение на петле и неизбежное одиночество, которое приходит, когда даже Смерть отрекается от тебя.
Я смотрю на него, надеясь, что шокировала. Но, конечно, нет. Может ли что-то шокировать Пожирателя Людей? Он слышал и видел всё.
Он встаёт и пересекает комнату. Останавливается у края кровати и прислоняется плечом к дальнему столбу, скрестив руки на груди. Он оделся, слава богам. Я не думаю, что смогла бы сейчас вести с ним внятный разговор, если бы он был без рубашки или, что хуже, голый.
— Когда ты впервые заметила, что тебя нельзя убить?
— Не то чтобы кто-то регулярно сталкивался с неминуемой смертью, — пожимаю я плечами.
— Говори за себя, — отвечает он.
— Ладно, ну может, ты и сталкиваешься. Впервые я поняла, что со мной что-то не так, когда меня приговорили к смерти и повесили за измену. Это было почти через год после того, как Пэн оставил меня здесь.
— А до этого? Ты загадочно избегала любых болезней? Быстро заживала?
Я перебираю в памяти детство.
— Нет, ничего такого. В девять я едва не умерла от гриппа. В двенадцать сломала запястье, перепрыгивая камни в ближайшем ручье. Рука была в гипсе недели и недели.
— С тобой случалось что-нибудь странное в Стране Чудес? Или в тюрьме? Тебя кто-нибудь резал? Тебе дарили подарок? Ты когда-нибудь просыпалась, не помня, как оказалась там?
— Нет, а что? К чему ты клонишь? — хмурюсь я.
— Ну, у меня есть теория, — его взгляд уходит куда-то вдаль.
— Обо мне? — я сажусь ровнее.
— Да. И о твоих способностях.
— Какая? — я обхватываю руками колени.
Он улыбается мне, довольный тем, что его спросили, потому что нет ничего, что Рок любил бы больше, чем распутывать секреты.
— Ну, я подозреваю, что…
Звук лязгающих колоколов обрывает его, разносится по замку и окрестным землям. Громкий, диссонансный звук, от которого по спине пробегает холодок.
— О нет, — я встаю на колени, потом сползаю с кровати. — Нет. Нет. Нет.