Война превратила эту сердечную наигранную враждебность во враждебность реальную, хотя и задолго до войны неминуемые грядущие перемены казались очевидны любому, кто не отворачивался от фактов: с самого начала 30-х политическая жизнь постепенно деградировала. Люди, которые всего несколько месяцев, или недель, или дней назад мирно беседовали за чашечкой кофе, или у выхода из театра, или на выставке общего приятеля, теперь шли друг на друга в уличных драках, где подчас пускалось в ход огнестрельное оружие и проливалась кровь. Насилие началось давно, причем, вопреки утверждениям некоторых вожаков партии, не принимавших жестокость в силу темперамента и воспитания и желавших выставить себя в роли жертв, именно Фаланга систематически подпитывала это насилие, чтобы расшатать Республику: применение силы составляло саму суть идеологии фалангизма, который, как и прочие фашистские движения, перенял революционные методы Ленина, считавшего, что даже меньшинства храбрых и решительных людей (эквивалента шпенглеровского взвода солдат) достаточно для вооруженного захвата власти. Как и Хосе Антонио, Санчес Масас теоретически сопротивлялся использованию насилия (хотя на практике способствовал ему: он много читал Жоржа Сореля, для которого насилие равнялось моральному долгу, и это видно по его текстам, почти всегда подстрекательским) и потому в феврале 1934 года в «Молитве за усопших Фаланги», которую написал по просьбе Хосе Антонио, чтобы унять жажду мщения со стороны однопартийцев после убийства студента Матиаса Монтеро в уличной схватке, он говорит: «Нечистой, нерыцарской, неблагородной победе мы предпочитаем поражение, ведь, как бы ужасен и труслив ни был каждый удар врага, каждый наш поступок должен быть проявлением высшей доблести и морали». Время показало, что эти красивые слова были не более чем риторикой. 16 июня 1935 года на собрании правления Фаланги, состоявшемся в парадоре [17] в Гредосе, идеологи партии сошлись во мнении, что ей никогда не добиться власти через выборы, а это ставит под угрозу само ее существование, поскольку Республика видит в ней постоянный источник опасности, и постановили захватить власть путем вооруженного восстания. В течение почти целого года после этого совещания конспиративная работа Фаланги — с бесконечными опасениями, угрызениями, оговорками и сомнениями, свидетельствовавшими не только о нехватке веры в собственный триумф, но и об оправданном и даже, как оказалось, вещем страхе лидера партии, что она вместе со своей революционной программой пропадет в пасти армии и примкнувших к армии ультраконсерваторов, которые поддержат переворот, — не прекращалась ни на секунду, пока 14 марта 1936 года, после бесславно проигранных февральских выборов, Фаланга не осталась обезглавленной, когда полиция ворвалась в ее штаб на улице Никасио Гальего, задержала правление в полном составе и запретила деятельность партии на неопределенный срок.
Начиная с этого момента след Санчеса Масаса теряется. Его путь в последние месяцы перед войной и три года самой войны можно попытаться восстановить только по разрозненным эпизодическим свидетельствам — кратким упоминаниям в мемуарах и документах той эпохи, устным рассказам людей, которых ненадолго сводила с ним судьба, воспоминаниям родственников и друзей, с которыми он делился своими воспоминаниями, — а еще по шлейфу легенды, точнее, созвездия недомолвок, противоречий и неопределенностей, в немалой степени зависящего от избирательной словоохотливости самого Санчеса Масаса в отношении интересующего нас периода. Таким образом, изложенное мною ниже — это не то, что случилось на самом деле, а то, что кажется наиболее вероятным, не доказанные факты, а разумные догадки.
Вот они:
В марте 1936 года, пока Санчес Масас сидит в мадридской Образцовой тюрьме вместе с остальными членами правления Фаланги, у него рождается четвертый ребенок, Максимо; Виктория Кент, глава системы исправительных учреждений, в соответствии с законом отпускает заключенного на три дня, повидаться с женой, и берет с него слово чести, что за это время он не выедет из Мадрида и вернется в срок. Санчес Масас соглашается на эти условия, но, как рассказывает его сын Рафаэль, перед самым выходом его отзывает в свой кабинет комендант тюрьмы и тихонько сообщает, что дело пахнет жареным, а потом намекает, что лучше ему, наверное, не возвращаться, а уж он, комендант, со своей стороны не станет особенно стараться его изловить. Истинность этого эпизода — вопрос интересный, поскольку он оправдывает дальнейшее сомнительное поведение Санчеса Масаса; видимо, следует допустить, что эпизод не выдуман. Так или иначе, Санчес Масас, предав собственные идеалы рыцарства и героизма, которыми пестрит его пламенная проза, нарушает слово и бежит в Португалию, но Хосе Антонио, весьма серьезно относящийся к этим идеалам, считает, что на кону честь не только его заместителя, но и всей Фаланги, а потому из тюрьмы Аликанте, куда его вместе с братом Мигелем перевели ночью с 5 на 6 июня, приказывает Санчесу Масасу вернуться в Мадрид. Санчес Масас подчиняется, но не успевает сесть обратно в Образцовую тюрьму, потому что начинается мятеж.
Что происходит дальше — непонятно. Почти три года спустя Эухенио Монтес — которого Санчес Масас назвал своим «лучшим и самым великим соратником в деле подчинения словесности интересам нашей Фаланги» — из Бургоса описывает приключения друга в первые дни войны как «прятки по углам и тайникам, пока красные ищейки наступали ему на пятки». Фраза очень книжная и туманная, но, возможно, она все же имеет некоторое отношение к действительности. В Мадриде воцаряется хаос. В казармах и темных углах убивают и умирают. Законное правительство утратило контроль, в воздухе витает смертоносная смесь страха и эйфории. В домах идут обыски, по