Переезжали долго, почти до полудня: было чего перетаскивать на новую квартиру.
— А мы вроде как буржуи живем, — не без гордости заявила Мария Егоровна Медведь, старательно обтирая тряпкой шифоньер и новые никелированные кровати. — Поди в старину у нашего управляющего шахтой только такая-то мебель была. — Она подошла к окну, нежно расправила красивые тюлевые занавеси.
— И где ты выхватила это слово — буржуй? Его теперь и в исторических романах не встретишь, — чуть-чуть улыбнувшись, заметил сын. — Это слово вымирающее, архаизмом называется.
— Анархизмом или арахисом — дело не мое, — пренебрежительно махнула рукой мать. — Недавно его по радио услышала и вспомнила. Маяковского зачитывали. У него это слово в ходу было. Хорошо, что напомнили про буржуев. Шляются они еще по свету, а значит, и забывать о них нельзя.
— Справедливые слова. Про такое племя забывать никогда не следует, — согласился Валька, любовно глядя на мать.
В комнату вошел Сосипатр. Он весь сиял. Огонь чуть подпалил его бороду, укоротил ее, а на лице не оставил ни одного следа. Внимательно осмотрев обстановку, пощупав руками скатерть и шторы, которые сегодня впервые достала из комода Мария Егоровна, он одобрительно заметил:
— Красиво живете. Поздравляю. Вкус у вас неплохой. Прямо надо сказать. — Он помолчал и уже другим, шутливым тоном заметил: — Давайте сегодня вечерком побалуемся малость — новосельице справим? — Погладив холеную бороду, добавил: — Расходы пополам, гостей приглашаем поровну.
— Ишь ты, какой ловкий, уже все и порешил, — засмеялась Мария Егоровна. — А может, я не согласна? Может, мы с вами не желаем в одной компании пировать?
Шорин удивленно взглянул на свою соседку, увидел ее смеющиеся глаза, сияющее лицо и тоже засмеялся.
На том и порешили.
Валентин и Сосипатр ушли за покупками, а Мария Егоровна засуетилась, готовясь к встрече гостей.
Гости пришли под вечер. Шум стоял в комнатах. Все разговаривали громко, перебивая друг друга.
Валька и Шорин, чувствуя себя хозяевами, пили немного, закусывали крепко. Гости изрядно захмелели и требовали музыку. Мария Егоровна поддержала их.
— Раз гуляем, значит, музыку давай, Валентин Кузьмич! — сказала она. — Хозяин ты или кто? Уважишь ты гостей или нет? — Потом, подойдя вплотную к сыну, она строго спросила: — Будет музыка или нет?
— Будет, непременно будет! — засмеялся Валентин, обнял мать и прошептал: — Какая ты у меня хорошая!..
Сосипатр принес гармошку. Прижался щекой к мехам и, пробежав пальцами по клавишам, торжественно объявил:
— Полька-бабочка! Прошу на круг!
Долго звучали в квартире песни, долго плясали гости и наконец устали, охрипли, захотелось освежиться, покурить.
Курить в помещении Мария Егоровна запретила, и все потянулись на улицу.
Вечер был тихий и теплый. Множество звезд усеяло небо. Иногда какая-нибудь из них, словно играя, срывалась с места и убегала за горизонт. Большелицая луна, снисходительно улыбаясь, наблюдала за их шалостями.
Иван Савельевич — мастер-электрик, изрядно опьянев, стоял около подъезда. Он то и дело ронял давно потухшую папиросу. Валентин пытался поднять ее, но мастер упрямо отстранял его и, держась рукой за косяк, сам тянулся за папиросой, поднимал, чтобы через минуту уронить опять.
В это время из квартиры вышел Шорин.
— Душно очень. Пройдусь малость. Компанию не составишь? — спросил он.
— С Иваном побуду. Ему одному скучно, — ответил Валька.
— Это верно, я общество люблю, — согласился мастер.
Сосипатр вернулся минут через пять.
— Хорошо на улице! — весело сказал он, ушел в комнату, и скоро оттуда опять полились задорные звуки гармошки.
К Ивану Савельевичу подошли гости из соседнего подъезда. Завязалась оживленная малопонятная беседа. Валентин ушел к себе.
Шорин, прислонившись к стене, играл на гармошке и пел частушки.
Голос его, сочный и очень выразительный, наполнил комнату.
Эх, пой, шахтер,
Эх, пей, шахтер,
Эх, пляши, шахтер,
До самых зорь!
Закончив частушку и моментально сменив мотив, увлеченный им и самим собой, ой затянул свою, тут же, сейчас придуманную:
Хорошо живется «деду»,
Я отсюда не уеду.
Весь век проживу,
Сто ребят наживу.
Из дальнего угла комнаты кто-то задорно выбросил навстречу:
Это только похвальба,
Да по небу стрельба,
Стар ты, стар ты, старый дед,
От старух тебе привет!
Рядом с Шориным стояла Мария Егоровна. С трудом угадывая слова, часто пропуская их, усталая и веселая, она вторила ему, негромко и монотонно. Было далеко за полночь, все устали, но никто не хотел первым сознаться в этом.
Вскоре к себе в комнату ушел Шорин. Вслед за ним начали прощаться и остальные.
Вдруг оглушительный взрыв потряс все здание. Где-то звякнули стекла, загремело железо.
В комнате погас свет. Все бросились на улицу.
Валька завернул за угол — и остолбенел: угол нового дома был разрушен. Из черной дыры валил дым. Пыль медленно опускалась на мостовую, и искореженные взрывом куски железа валялись повсюду.
К Вальке подбежал Иван Савельевич. Он будто протрезвел за эту минуту. Медленно подошел к углу дома, зачем-то поднялся на цыпочках, точно пытаясь заглянуть в нее, отошел в сторону и поманил пальцем Валентина.
— Должно быть, с пьяных глаз… мне огненная куртка померещилась, — прошептал он, виновато пряча глаза.
— Огненная куртка, огненная куртка! — передразнил его Валька. — Нельзя вам столько пить, раз не умеете!
— Может, поблазнило! — вздохнув, согласился мастер и стал еще трезвее.
— Что за сволочь завелась у нас тут? Новый дом испакостил, гад!
— Шпион какой-нибудь. Найти его, ирода, и расстрелять! — возмущалась толпа.
В это время к дому подъехала «Победа».
Из нее выскочили Кремнев, его заместитель майор Лузин и еще два офицера.
Увидев Медведя, Кремнев удивленно спросил:
— Ты здесь откуда взялся?
— Новоселье справляем, товарищ подполковник, — как старому знакомому, ответил Валентин.
Чекисты поднялись на чердак.
Крыша была разворочена взрывной волной. Зацепившись за край балки, лежал обрывок желтой обертки аммонитовой шашки.
По перекрытию, много раз петляя, вился след бикфордова шнура.
«Хитро сделано», — подумал Кремнев.
Закончив осмотр крыши, он спустился вниз.
— Так что ж, этот коногон и на поверхность выходит? — вдруг услышал Кремнев чей-то вопрос, повернулся — и увидел мастера Ивана Савельевича, который разговаривал с Шориным.
Подполковник прислушался.
— А шут его знает, — уклончиво ответил Сосипатр Спиридонович. — Стало быть, так получается.
Как бы что-то вспомнив и, в то же время, точно не веря самому себе, Иван Савельевич удивленно продолжал:
— А куртка-то чуть не у самой земли