Резанову отвели избу не многим лучше других. Иван уже успел перенести туда вещи понужнее. Когда Резанов с Барановым вошли, он стоял посреди большой комнаты с рукой, застывшей у затылка, и глубокомысленно глядел, как сквозь крышу сильно капала вода. Поза была характерная.
Баранов ухмыльнулся.
– Что, брат, течет?
– Течет, сударь.
– Такая уж у нее дурная привычка, – утешил Баранов. – Ну, не горюй. Я тебе сейчас плотника пришлю, вы ее с ним вмиг почините. А завтра она опять потечет. У нас тут, друг, весело, не то, что в твоей столице. Театров и подобных тонких развлечений, извини, нет, за то натуральных сколько пожелаешь.
Баранов своим юмором и естественной непринужденностью начинал нравиться Резанову.
– Если нам не смеяться, – говорил он, – пришлось бы сплошь реветь. А это последнее дело: мысли загрызут.
Пока Иван, сняв с большим неодобрением свой питерский пиджак, полез с плотником на крышу, Резанов поехал на «Неву» повидаться с Лисянским и посмотреть груз мехов почти на полмиллиона рублей, которые Баранов просил Лисянского свезти в Кантон. Еще не зная о посылке миссии графа Головкина, Баранов, пользуясь случаем, еще раз хотел попытаться завязать непосредственные сношения с Кантоном.
Щемило на душе у Резанова, когда он возвращался с «Невы», думая о Петербурге, куда Лисянский уходил на днях. Вспомнил могилу Ани, вспомнил, что осталось от нее – сирот. Дети все ж дети. Вспомнил удобства столичной жизни, кабинет любимый в собственном доме. И перспектива провести зиму в глуши Ново-Архангельска на конце света показалась вдруг куда как мало заманчивой.
Но ко времени возвращения его с «Невы», крыша в избе была починена, изба чисто прибрана, бумаги и письменные принадлежности аккуратно разложены на большом гладко выструганном, пахнувшем смолкой еловом столе, печь жарко топилась, весело потрескивая и прогоняя дождевую сырость, и Резанов решил, что он сможет прожить тут зиму вполне сносно, коротая свободное время за новой большой работой: закончив русско-японский словарь, он теперь решил приняться за алеуто-русский, довольно основательно усвоив алеутский во время перехода из Петропавловска.
Пришел Иван. Сквозь обычную хмурость чувствовалось – чем-то доволен.
– Индейка там пришла, – доложил он.
– Кто? – удивился Резанов.
– Ну, девка индейская. Господин Баранов прислал для бабьей услуги.
– Что ж, годится?
Иван покрутил головой.
– Ништо. В полной плепорции, хоть краснорожая.
Резанов с удивлением было глянул искоса на всегда корректного камердинера. Понял: в Питере он, говорили, насчет бабьего сословия был слаб, много месяцев провел в путешествии на холостом положении, теперь увидал бабу…
– Дурак. Я говорю – стряпать что ли годится?
– Болбочет – на все годится.
– Ну, оставь. Посмотришь. Пригодится, – скажешь. Положим жалованье, сколько думаешь. Нет, так отпустишь.
И Резанов тут же забыл об «индейке».
Устроившись и войдя в новую колею, он через несколько дней пошел вечером к Баранову. Перед тем стояла обычная бутыль. В печи посвистывал медный чайник, и Баранов все подливал себе в стакан то водки, то кипятку.
Резанов пришел поговорить о делах. Баранов это понял.
– Чай короб жалоб на меня привезли, ваше высокопревосходительство? – сказал он. – Говорить, так говорить по душам. Смерть не люблю лукавить.
– Давайте по душам говорить, Александр Александрович. Сам лукавить не охотник. – Все, кому не лень, вам на меня жаловались: промышленники, монахи, офицеры. Так?
– Так.
– Знаю и то, как правление и вы недовольны, что я продолжаю якшаться с американцами. Ваше правление страх какие негодующие письма мне по сему поводу шлет. У вас и сейчас на рейде американская шхуна стоит. Вникните в суть дела, Николай Петрович. Писать мне обо всем этом вашему правлению неудобно. Ваши компанейские корабли с продовольствием из Сибири приходят ко мне сюда в кои веки раз. К тому ж половина провианта обычно приходит подмоченной, а вторая половина вообще мало пригодной, – присылают нам, что им в голову взбредет, не считаясь с нашими нуждами. При таких обстоятельствах приходится мне урывать от спешных дел свои немногие корабли и посылать их за провиантом в Охотск, где купцы, пользуясь случаем, дерут с нас десять шкур, а все наши промышленники и так уж в долгу, как в шелку. Потом: русскому рабочему человеку первым делом хлеб требуется. Мука к нам часто прелая приходит да пополам с крысиным пометом. С американских же шхун, сюда чуть не каждый месяц заходящих, я могу первосортнейшую муку и другие продукты иметь по ценам более сходным, нежели охотские. Что ж мне делать: слушать ваши приказы из Питера и заставлять людей с голоду пухнуть, либо что мне нужно под рукой у себя, у американцев покупать?
– Гм!
– То-то, что гм! Знаете, на сколько времени у меня сейчас продовольствия хватит? Дай Бог на месяц. И ежели к тому времени подвоза не будет, вашему высокопревосходительству придется морской собачкой полакомиться. И когда брюшко у вас подведет, а в гавань американская шхуна войдет, полная свежих продуктов, так вы же первый запросите их.
– Ладно. Допустим, в сем отношении вы правы. Но скажите на милость, зачем вам снабжать ваших конкурентов, американских промышленников, русскими охотниками во вред компании? Об этом мы сколько раз в правлении толковали.
– Во вред? Опять же вникните. Судов у нас одно-два и обчелся. Зверь убывает поблизости. Надо новые места находить. Чтобы искать их, чтоб туда охотников возить и обратно добычу, корабли нужны. У американцев быстроходных судов сколько хотите. Вот мы и входим с ними в компанию: я им охотников даю, а они мне от сорока до пятидесяти процентов с проданных мехов платят. И если какой-нибудь хорошо мне знакомый шкипер, вроде приятеля моего О'Кэйна, свести наши меха прямо в Кантон предлагает, куда мы сами носа пока сунуть не смели, так я ему охотно хороший процент на этом заработать даю. Укажите мне другой способ держать прибыли нашей компании на хорошем уровне, и я вам за совет в ножки поклонюсь.
– Вот дайте познакомлюсь с положением дела на местах.
– Знакомьтесь, знакомьтесь и меня, дурака, поучите. Дальше. Монахи вам жалуются. По совести говоря, нужны они мне тут, как волку второй хвост. Жалуются, – книг нет, свечей нет, чистой пшеничной муки для просфор нет, церковного вина нет. Да откуда я то их возьму, коли вы мне добра этого не шлете? Жалуются, голодают, приходится акульим мясом питаться, самим питание из океана добывать. Верно. Так ведь и нам тоже таким манером жить приходится. На то они и монахи, чтобы постом себя спасать. С голоду никто еще из них не помер. Надавали вы этим монахам обещаний, возможностьев их исполнять мне не даете, а с меня же