Можно предположить, что сказочные всадники выступают в роли стражей владений Яги. Я употребляю слово «стражи» условно – ни в одной из известных мне версий сказок функция охраны, защиты владений ведьмы не явлена напрямую. В то же время слово «стражи» – указание на важную психологическую параллель к этому образу. Всадники могут быть образным воплощением психологических защит индивида, столкновение с которыми неизбежно при погружении в глубокие слои бессознательного. Даже тот, кто совсем немного знаком с психологией, приведет в пример такие ситуации: человек не хочет вспоминать о чем-то болезненном, систематически приписывает собственные «плохие» черты другим людям или яростно критикует и обесценивает что-либо, что на самом деле для него самого недоступно, но желанно.
При поверхностном взгляде может показаться, что психологические защиты – это род самообмана, то, что мешает человеку быть честным с самим собой. Иногда это действительно так, однако по сути защиты – это эволюционно выработанные, глубоко укорененные механизмы, они обеспечивают нормальное функционирование психики любого человека. Как будет очевидно в дальнейшем, если игнорировать эти здоровые по своей природе силы, это может привести к плачевным последствиям.
Ни в одной из версий персонажи сказки не пытаются удержать девушку силой. Их присутствие только лишь указывает на то, что героиня пересекает границу между обыденным и архетипическим миром. В сказке про Василису всадники пропускают героиню безмолвно, как будто даже не замечают ее. Это молчание можно интерпретировать по-разному.
Во-первых, в контексте приведенных выше культурных параллелей пассивное безмолвие напоминает о древнем законе, согласно которому стражи мира мертвых впускают в свои владения всякого, однако никого не выпускают обратно – конечно, если тот не заручился особой поддержкой и благоволением подземных богов. Так, в греческой мифологии чудовищный пес Цербер, страж преисподней, ласкается ко всякому входящему в царство мертвых, но никому не позволяет выйти оттуда.
Сторожем пес беспощадный и страшный сидит перед входом.
С злою, коварной повадкой: встречает он всех приходящих,
Мягко виляя хвостом, шевеля добродушно ушами.
Выйти ж назад никому не дает, но, наметясь, хватает
И пожирает, кто только попробует царство покинуть
Мощного бога Аида и Персефонеи ужасной [102].
Во-вторых, забегая вперед, отметим, что всадники ассоциируются с космическими силами, которые действуют безлично и вечно, иначе говоря, чей масштаб несопоставим с индивидуальной человеческой судьбой. Тогда безмолвие будет обозначать ту дистанцию, которая существует между человеком и этими воистину титаническими фигурами. Если же вдруг эта дистанция сокращается и таинственные персонажи обращаются к человеку с речью, этот факт неправильно и опасно игнорировать. На этой сюжетной ситуации я бы хотел остановиться подробнее.
Геркулес и Цербер. Эгидий Саделер, 1586–1629 гг.
«Метрополитен-музей», Нью-Йорк
В ряде версий сказки героиня вступает в диалог с персонажами, которых она встречает по дороге к лесной ведьме. Помимо всадников, что обозначают небесные светила, это могут быть животные или родители героини. В одной из русских сказок девушка встречает по дороге зайца, лисицу, волка и медведя. Звери обращаются к героине с предостережением, сообщают, что ей предстоит встреча с людоедкой (в роли которой здесь выступает ее собственная мать), и пытаются отговорить девушку от ее затеи. «Заяц говорит: “Не ходи, молодуха, матка – злая баба, тебя съест”, – а она ему сказала: “У-ту, заяц косой, не лги” – и пошла дальше» [103].
В немецкой сказке «Госпожа Труда» в роли благоразумных советчиков выступают отец и мать героини: «Родители ей это [идти к госпоже Труде] строго-настрого запрещали, говоря: “Госпожа Труда – злая старуха и с нечистым знается, и если ты к ней пойдешь, то ты нам не дочь”. Но девушка не обратила внимания на запрещение родительское и все же пошла в дом госпожи Труды» [104].
В психологическом плане мы видим здесь картину внутреннего диалога, даже конфликта, как если бы некий внутренний голос (его также можно назвать чутьем или инстинктом – не забываем про животный облик собеседников героини) подсказывал сознательному эго, что его замысел не приведет к хорошему результату. Как и в сказке про Василису, девушка пересекает границу, однако этот переход происходит не так тихо и гладко. Дальнейшие события сказки недвусмысленно демонстрируют, что она не была готова к встрече с ведьмой. В этом мы убедимся чуть позже.
В русской сказке эта встреча переживается слишком буквально: вместо сказочной Бабы-яги девушку встречает ее собственная мать, а вместо испытаний, в которых мы можем увидеть следы ритуальной трансформации, символической смерти и возрождения, ее ждет гибель в ненасытной материнской утробе. Таким образом, в этом эпизоде говорящие животные – здоровые инстинкты субъекта, к которым он оказывается глух, что приводит к плачевным последствиям. О такой «глухоте» пишет и израильская писательница Симона Мацлиах-Ханох, анализируя сказку про Красную Шапочку.
Иллюстрации к сказке «Красная Шапочка», 1878 г.
Рейксмюсеум, Амстердам
Мать Красной Шапочки оплетает свою дочь паутиной бесчувственных и бессмысленных указаний – снова и снова ничего не значащие слова: иди осторожно, не сворачивая с тропинки; береги бутылку, чтобы не разбилась, – набор безличных инструкций и указаний, которые маскируют ее неспособность к близости. А на десерт к этой бессмысленной сцене предлагает слабая внутренняя мать Красной Шапочки напутствие, ставшее рекордным по своей абсурдности, и завершает список наставлений словами: «Не забудь красиво поздороваться и не заглядывай во все углы». ‹…›
«Не заглядывать во все углы» означает притупить инстинкт выживания, потерять наблюдательность, отказаться от способности защитить себя от того, что скрывается (действительно скрывается!) в углах. Ведь главная роль архетипической матери в мире сказок – это научить дочь прислушиваться к собственным инстинктам. Эта же мать говорит, в сущности: «Отрекись от своих инстинктов!» [105]
В рассуждениях Мацлиах-Ханох «послушание» и «отречение от своих инстинктов» равноценно «отречению от себя». В то же время послушание и удержание инстинктивных импульсов сами по себе не патологичны, напротив, с древнейших времен они составляют важные элементы воспитания в высшем смысле этого слова. Волшебные сказки также содержат множество примеров, когда герой должен отречься от своих инстинктов: не спать всю ночь в заколдованном замке, не соблазняться наливными яблочками или студеной водой в колодце, делиться последними крохами или даже кусками собственного тела с волшебными помощниками. Есть не меньше случаев, в которых герой должен проявить послушание, например, в точности выполнить предписания доброй феи, мудрой жены или волка-помощника. Так же и в нашей сказке Василиса беспрекословно выполняет все указания мачехи, а затем Яги.
Таким образом, в сказке про мать-людоедку речь идет не просто об «отречении от инстинктов». Здесь, как и в немецкой сказке «Госпожа Труда», внутреннее расщепление, глухота к собственному внутреннему голосу – следствие ложной самоуверенности, которую иногда принимают за уверенность в себе. Здесь уместно вспомнить, что ни в одной из сказок этого типа девушка не владеет чудесным талисманом, подобным куколке.
Другими словами, единственный источник стремления посетить госпожу Труду или мать-людоедку и единственная опора в этом рискованном предприятии – это эго субъекта. Оно жаждет заявить о независимости, бунтует против любых попыток вмешаться в его планы. Стремясь к свободе, раздувшееся эго воспринимает всякую внешнюю критику своих замыслов как ненужную, сковывающую и отбрасывает ее. Вместе с тем, устремляясь к независимости, эго «забывает» заручиться поддержкой бессознательных сил, которые в нашей сказке воплощены в образе куколки, и попадает в ловушку. Поначалу архетипические фигуры стимулируют любопытство, соблазняют, уводят за собой в темный лес, а потом полностью подавляют беззащитное эго, пожирают героя.
Похожая картина представлена в русской народной сказке «Кошечка – золотые сережки». По сюжету