Чаще всего всадникам дается мифологическое толкование, что ярко характеризует то место, где героиня оказалась, тех существ, с которыми она имеет дело, тот трансформационный опыт, который она переживает. Встреча с всадниками обозначает край, границу этого опыта, в то время как встреча с Ягой – его кульминационная точка. Именно об этом персонаже мы поговорим в следующей главе.
Глава 6. Баба-яга
Жилище Яги в сказках
После встречи со всадниками Василиса приближается непосредственно к жилищу Яги. Здесь перед девушкой предстает ужасное зрелище: «забор вокруг избы из человечьих костей, на заборе торчат черепа людские с глазами; вместо верей [114] у ворот – ноги человечьи, вместо запоров – руки, вместо замка – рот с острыми зубами» [115]. Похожая картина представлена в других русских сказках; подобные описания составляют устойчивый мотив, который обладает рядом особенностей. Так, девушка видит мертвые, чаще всего расчлененные человеческие тела. В большинстве случаев неясно, кому они принадлежат, однако иногда упоминается, что это тела детей: «взошла на крылец – валяются маленькие ребятишки» [116]. Другие детали указывают на то, что тела принадлежат женщинам или девушкам: «на верхнем столбе коса (от человека – волосы)» [117], «жарятся в плошке женские титьки» [118].
Баба-яга. Иллюстрация к сказке «Василиса Прекрасная». Иван Билибин, 1899 г.
Российская национальная библиотека
В украинской версии сказки о Василисе в роли людоедки и ее жертвы выступают две сестры; мертвые тела, которые одна сестра видит в доме другой, принадлежат их общим родителям [119]. Тела или фрагменты тел часто беспорядочно валяются кругом, однако они могут быть сложены на манер дров («кострам [поленницей] все кости человеческие лежат» [120]), размещены подобно обычным съестным припасам («бросается ей в глаза кадушка, а в ней полнехонько крови» [121], «в сенях висит две туши мяса – из отца и из матери» [122]), в одном из текстов человеческие глаза даже занимают полку для икон («на божнице-то – глаза» [123]).
Часто фрагменты человеческих тел образуют (венчают) забор, ограду, ворота или замок, то есть обозначают контур, образуют форму владений Яги: «забор вокруг избы из человечьих костей» [124], «по тыну [ограде. – В. Р.] головы человечьи торчат» [125], «сени заперты рукой, ‹…› дверь заперта пальцем» [126], «дверь приперта человеческой ногой» [127]. В близкой по сюжету литовской сказке – «где должна быть ручка [двери], там язык человека» [128].
Иллюстрация к сказке «Баба Яга». Сергей Ягужинский, 1894 г.
Российская государственная библиотека
При этом особенный акцент делается на тех элементах, через которые можно проникнуть внутрь этого контура. В одном из сюжетов девушка, чтобы пройти внутрь дома, вынуждена последовательно преодолевать череду заграждений: «пришла к лестнице – нога лежит, она ногу присторонила – прошла; в лестницу поднялася – рука лежит, руку присторонила – прошла; в сени зашла – в сенях кишки висят, она кишки отодвинула – в избу зашла» [129].
Взгляд Проппа: избушка Яги и инициация
Шаманка. Из книги Иоганна Готлиба Георги «Описание всех обитающих в Российском государстве народов», 1799 г.
The New York Public Library Digital Collections
Согласно Владимиру Яковлевичу Проппу, изба Яги соответствует хижине, в которой юноши проходили обряд инициации. Этот обряд представлял, по сути, символическую смерть и возрождение. Получается, «хижина имеет характер прохода в иное царство» [130], мир мертвых. Элементами таких обрядов часто становилось символическое потрошение, разрубание героя на части, которым нередко соответствовало и нанесение реальных ран (обрезание, рассечение кожи, отрубание пальца, выбивание зубов [131]). Подобные практики или образы мы наблюдаем как в обрядах перехода из одной возрастной группы в другую (например, у австралийских аборигенов [132]), так и в профессиональных инициациях, то есть тех испытаниях, которые претерпевали будущие шаманы, знахари и тому подобные специалисты.
Согласно представлениям многих сибирских народов, будущий шаман должен был вынести долгую болезнь, во время которой его посещали особые видения. Один из ненецких шаманов рассказывал, что, находясь без сознания во время такой болезни, он совершил путешествие, в ходе которого он вошел в юрту с ободранной крышей. Там он встретил «жителей ада», которые вырвали у него сердце и бросили в котел [133]. Эвенкийский шаман также утверждал нечто подобное: его тело было разорвано на куски, а кровь выпили злые духи, которые в то же время являлись духами мертвых шаманов. Они бросали голову кандидата в котел, где должна была произойти ее «перековка вместе с другими металлическими предметами, которые позже станут принадлежностями его ритуального наряда» [134].
Якуты верили, что при этом «части тела кандидата отрываются и раздираются железным крючком; кости очищаются, жидкости выпускаются из тела, а глаза вырываются из орбит» [135]. По другой информации из того северного же региона, «злые духи заносят душу будущего шамана в преисподнюю и закрывают ее в отдельном доме на три года. ‹…› Именно там шаман проходит посвящение; духи обезглавливают его, голову откладывают в сторону (чтобы кандидат мог собственными газами видеть свое расчленение) и разрывают тело на мелкие кусочки, которые затем делят между собой духи различных болезней; только при таких условиях будущий шаман обретает способность исцелять» [136].
Мы видим, что лесная избушка (так же, как «юрта с ободранной крышей» в видении ненецкого шамана) – место, где тела гибнут, теряют свою целостность и в конечном итоге пожираются демоническим существом, мертвецом или духом болезни. В жутких сказочных описаниях живое тело низводится до уровня фрагментов, вместе с тем телесные фрагменты могут стать чем угодно: дверной ручкой, дровами, пищей или иконой, то есть Богом [137]. Это зрелище напоминает картину психоза.
Открытка с репродукцией картины Карла Лемоха «Что случилось?».
© Staryh Luiba / Фотобанк Лори
Мария-Луиза фон Франц в своей книге «Индивидуация в волшебных сказках» приводит следующий пример. Она рассказывает о человеке, страдающем шизофренией, психотике, который находился на лечении в психиатрической клинике. Там он проводил много времени с маленькой дочкой директора, как будто даже подружился с ней. Однако в один из дней больной зарезал ребенка – по его собственному признанию, он совершил это преступление по научению Святого Духа [138]. Таким образом, в грубо нарушенном сознании психотика произошло трагическое смешение идей, предметов и событий, материального и духовного измерений реальности. Бесчеловечное убийство уподобилось богослужению – так же как в сказке вырванные из орбит глаза оказались на том месте, где должны были располагаться семейные святыни.
Куколки шамана. Аркадий и Людмила Акцыновы, 1967 г.
Чувашский государственный художественный музей
В обоих случаях «смешения» и «подмены» не происходят случайно, а соответствуют мифологическим моделям. Глаз – один из традиционных образных воплощений бога, жертвоприношение ребенка также имеет множество мифологических и ритуальных соответствий. Ситуацию полного подчинения сознания мифологическим идеям и образам можно назвать захваченностью или одержимостью архетипом.
Если мы в какой-то степени разделяем гипотезу Проппа о связи между сказкой и обрядами перехода, то мы вправе ожидать, что сказочные образы – это не только образы распада и смерти, но и образы жизни и возрождения. Здесь есть одна любопытная тенденция. Избушка (в первую очередь – очерчивающая ее ограда) состоит из телесных фрагментов – другими словами, избушка в некотором смысле сама и есть тело [139]. Учитывая то, что его хозяйка, как правило, женщина, а также другие упомянутые выше