Вечером Эльвира снова принесла еду. Плов на этот раз. Она поставила миску, но опять задержалась.
— Ислам тут был, — сообщила она как бы между прочим. — Говорит, что нужно решать быстрее. Что долгое ожидание — тоже позор.
— Что он предлагает? — спросила я.
— Он… он хочет поговорить с тобой завтра. Объяснить все. Возможно, найти выход.
— Какой выход?
— Не знаю. Но он умный. Он что-нибудь придумает.
Она говорила о нем с какой-то странной уверенностью. Как о союзнике. Это резануло слух.
— Ты с ним много общаешься сейчас? — спросила я.
Она нахмурилась.
— Немного. Он же член семьи. Поддерживает нас. Маму, меня.
— А что насчет… Льва? — произнесла я это имя впервые. Оно было чужим, липким.
Эльвира побледнела.
— Не говори о нем. Забудь. Ты же не знаешь никакого Льва. Ты вообще ничего не знаешь. Запомни это.
В ее голосе прозвучала сталь. Приказ. Я смотрела на нее и не узнавала. Это была не та испуганная девочка, которая плакала во дворе. Это был кто-то другой. Холодный и расчетливый.
— Я стараюсь забыть, — сказала я честно.
— И правильно. Все наладится.
Она ушла. На этот раз я услышала, как она разговаривает с кем-то в сенях. Низкий голос отвечал ей. Ислам. Я не различала слов, но тон… тон был спокойным, почти ласковым. Так он раньше разговаривал со мной, когда мы только поженились.
Потом голос Эльвиры засмеялся — тихим, счастливым смешком. И шаги их затихли вместе, в глубине дома.
Ночью я не могла уснуть. В голове крутились обрывки. Ее страх в первую минуту. Ее странное спокойствие сейчас. Ее уверенность в Исламе. Его холодность ко мне и его присутствие здесь, в доме, где я в заточении.
Из-за стены, из жилой части, доносилась музыка. Тихая, современная. Эльвира любила такие песни. Отец ругал ее за это. Сейчас, видимо, было не до ругани.
Я встала, подошла к двери. Она была не плотно пригнана. В щель между косяком и дверью пробивался узкий луч света. И… тени. Две тени на противоположной стене сеней. Они стояли близко. Одна высокая — Ислам. Другая — пониже, с длинными волосами. Эльвира.
Он что-то говорил, она слушала, склонив голову. Потом он поднял руку и… поправил ей прядь волос, убрал ее за ухо. Жест был слишком интимным для зятя и свояченицы. Слишком нежным.
Она не отстранилась. Она замерла.
Сердце во мне заколотилось, как пойманная птица. Я отшатнулась от двери, споткнулась о свой топчан. Шум. Тени замерли, потом быстро раздвинулись. Свет в сенях погас.
Я сидела в полной темноте, обхватив голову руками. Это не может быть правдой. Это игра света. Усталость. Паранойя.
Но внутри уже росло знание. Тихое, ядовитое, невыносимое. Оно объясняло все. Его ярость. Ее быструю адаптацию. Ее странные слова — он хороший, он умный, он найдет выход.
Выход для кого?
Я снова подползла к щели. Темнота и тишина. Лишь где-то далеко скрипела половица.
На полу, в полосе лунного света из окна сеней, что-то блеснуло. Маленькое, серебряное. Я присмотрелась. Серьга. Та самая, с бирюзой, которую отец подарил Эльвире на день рождения. Она, должно быть, уронила ее, когда отшатнулась.
А он поправлял ей волосы.
Меня вдруг вырвало. Не от пищи — от осознания. Я ползком добралась до угла, меня трясло. Слез не было. Был только леденящий ужас и чувство, будто мир перевернулся с ног на голову.
Они. Это были они.
Лев — это Ислам.
А я — просто глупая, удобная ширма.
Глава 4
Ночь после той сцены не кончилась. Она растянулась, стала густой и липкой, как деготь. Я сидела в углу на холодном полу, обняв колени. Внутри была пустота, но в этой пустоте гудело одно слово. Почему.
Зачем им это. Зачем ему — мне ломать жизнь. Зачем ей — сестре, которую я одевала и кормила. Почему нельзя было просто уйти. Или сказать. Зачем нужна была эта жестокая игра, где я — козел отпущения.
Рассвет пробивался сквозь пыльное окошко слабым серым светом. Я слышала первые звуки дома — кашель отца, скрип крана. Жизнь шла своим чередом. Моя жизнь кончилась вчера. А их — продолжалась. Без меня.
Дверь открылась. Вошла Эльвира с тарелкой каши. Она поставила ее на пол, бросила взгляд на меня. Ее лицо было свежим, отдохнувшим. Волосы убраны в аккуратный хвост. На ней было домашнее платье, но новое, с кружевами. И одна серьга. На левом ухе бирюза блестела. Правое ухо было пустым.
— Ешь, — сказала она коротко. — Отец хочет поговорить с тобой днем. Будь готова.
Она уже поворачивалась, чтобы уйти.
— Ты серьгу потеряла, — сказала я. Мой голос прозвучал хрипло, но четко.
Она замерла. Рука потянулась к правому уху, нащупала пустую мочку. На ее лице промелькнула паника.
— Где? Ты видела? — она начала оглядывать пол в каморке.
— Не здесь. В сенях, вчера вечером. Когда Ислам тебе волосы поправлял.
Она выпрямилась так, будто ее ударили плетью. Глаза стали огромными. В них был страх, но не раскаяние. Страх разоблачения.
— Ты ничего не поняла. Ты бредишь. Тебе показалось.
— Мне ничего не показалось. Я видела. Вы стояли близко. Он трогал тебя. А потом ты отпрянула и уронила серьгу.
Она вдруг наклонилась ко мне, ее лицо исказила злоба.
— Заткнись. Слышишь? Забудь, что видела. Иначе будет хуже. Для всех. Для матери особенно. Ты хочешь ее в гроб загнать?
— А что ты сделала с нашей сестрой? — спросила я тихо. — Ты уже загнала в гроб меня.
— Ты сама виновата! — выдохнула она с шипением. — Сама вызвалась! Я же не заставляла тебя! Ты могла просто молчать. А теперь сиди и молчи до конца.
Она выскочила из комнаты, хлопнув дверью. Я слышала, как она торопливо шарит по сеням, ищет серьгу. Потом — быстрые шаги в дом.
Я не тронула кашу. Смотрела на луч света на стене. Теперь все было ясно. Кристально, мертвенно ясно. Это был сговор. Расчетливое, хладнокровное предательство. Они использовали мой порыв, мою готовность защитить ее, как ловушку. И захлопнули ее.
Теперь мне нужно было решить. Что делать с этим знанием.
Вариантов было мало. Сказать отцу? Он не поверит. Для него я уже падшая, лгующая женщина. А Эльвира