Я была в ловушке один на один со своей правдой. И эта правда была бесполезной.
Днем пришел отец. Он стоял на пороге, не заходя внутрь. Смотрел на меня сверху вниз. В его взгляде не было уже того огненного гнева. Была усталая, тяжелая неприязнь.
— Встань. Пойдем в дом.
Я поднялась, отряхнула платье. Ноги были ватными. Я вышла в сени, за ним. Свет в доме резал глаза.
В гостиной сидела мама. Она смотрела на руки, сложенные на коленях, и не поднимала глаз. Эльвира стояла у окна, отвернувшись. Ислам сидел в отцовском кресле. Он выглядел спокойным, даже немного скучающим. Деловой человек, оторванный от неприятных семейных дрязг.
— Садись, — указал отец на табурет в центре комнаты.
Я села. Чувствовала себя подсудимой.
— Я общался с Исламом. Мы решили. Ты совершила тяжкий проступок. Опозорила наш дом и дом мужа. Но… — он тяжело вздохнул. — Ты наша кровь. Ислам не хочет публичного скандала. Для него это тоже удар по репутации.
Я посмотрела на Ислама. Он встретил мой взгляд равнодушно.
— Поэтому будет так, — продолжал отец. — Ты официально — больше не жена Ислама. Бракоразводную процедуру он возьмет на себя. Тихо. Без огласки. Тебя же… тебя мы отправим к тете Заре в горный аул. Там ты будешь жить. Помогать ей по хозяйству. Искать путь к искуплению. Ислам согласен не распространяться о причине, если ты будешь вести себя тихо и скромно.
Это был приговор. Изгнание подальше, с глаз долой. Чтобы не напоминало о позоре. А тетя Зара — суровая, молчаливая вдова, ее все побаивались. Жить у нее… это было как попасть в другую тюрьму.
— Ты согласна? — спросил отец.
Все смотрели на меня. Мама украдкой, со слезами на глазах. Эльвира — с затаенным любопытством. Ислам — с легким вызовом.
Я поняла, что мое согласие ничего не значит. Это просто формальность.
— А если я не согласна? — спросила я тихо.
Отец нахмурился.
— Тогда Ислам подаст на развод, указав настоящую причину. И тебя выставят из дома сегодня. Куда пойдешь? Кто тебя примет? Подумай.
Мне некуда было идти. Это была правда.
Я перевела взгляд на Ислама.
— А ты чего хочешь? — спросила я его прямо.
Он немного удивился, что я обращаюсь к нему.
— Я хочу сохранить лицо. И дать тебе шанс исправиться. Вдали от дурных влияний, — сказал он гладко. — Это милосердно с моей стороны.
Милосердие палача.
Я снова посмотрела на Эльвиру. Она не выдержала моего взгляда, отвернулась к окну. Ее рука снова потянулась к уху, к тому месту, где не хватало серьги.
— Хорошо, — сказала я, опуская голову. — Я согласна.
В комнате все разом выдохнули. Дело решено. Неудобную проблему упаковывали и отправляли на свалку.
— Собирай вещи. Завтра утром сосед Джамбулат отвезет тебя, — сказал отец и вышел, явно облегченный.
Мама заплакала в ладоши. Ислам встал, поправил рубашку.
— Я зайду вечером, привезу бумаги для подписи, — бросил он в воздух и направился к выходу.
Эльвира быстро пошла за ним, что-то шепча ему на ходу. Он кивнул, не оборачиваясь.
Я осталась сидеть на табурете в пустой комнате. Через несколько минут мама подошла, положила руку мне на плечо.
— Доченька… прости нас. Может, там… может, тебе будет спокойнее.
— Да, мама, — ответила я пустым голосом. — Наверное, будет спокойнее.
Спокойнее. Как в могиле.
Глава 5
Мне дали один старый чемодан. Коричневый, потрескавшийся, на одном замке. Мама, крадучись, сложила в него мои вещи. Платья, нижнее белье, два платка, теплую кофту. Она пыталась положить мою фотографию в серебряной рамке — ту, где я на выпускном. Я остановила ее руку.
— Не надо. Там не для фотографий место.
Она заплакала опять. Молча, просто слезы текли по щекам. Я обняла ее. Пахла она как всегда — домашним хлебом и лавандой. Этот запах был моим детством.
— Ты найдешь способ… написать мне? — прошептала она.
— Если смогу, — пообещала я, хотя не знала, как. У меня не было телефона. Денег тоже.
Она сунула мне в рукав платья свернутую бумажку. Я почувствовала шуршание.
— Это немного. На самое необходимое. Спрячь.
Это были деньги. Я кивнула, не глядя. Рисковать ей было нельзя.
Вечером приехал Ислам. Я уже была в своей каморке — туда привели меня для подписания бумаг. Он вошел один, с папкой в руках. Поставил на табурет листы.
— Здесь твое заявление о согласии на развод по обоюдному желанию. Здесь — отказ от имущественных претензий. Подпишешь тут и тут.
Он протянул ручку. Я взяла, но не сразу подписала.
— Ты доволен? — спросила я, глядя на бумаги. Буквы расплывались.
— Это не про удовольствие. Это про необходимость. Ты сама все разрушила.
— Я? — я подняла на него глаза. — Я разрушила?
Он нахмурился.
— Не начинай, Алия. Подписывай. И будем считать, что страница перевернута.
— А что будет с Эльвирой? — спросила я прямо. — Ты ведь ее не бросишь. После всего, что вы сделали.
Он помолчал. Потом усмехнулся — коротко, беззвучно.
— Не твоя забота. Эльвира — невинная жертва в этой истории. Ее нужно беречь. Я позабочусь.
Его слова были как удар по лицу. Невинная жертва. Та, которая спит с мужем сестры.
— Как долго это длилось? — спросила я. Мне вдруг отчаянно захотелось знать. Чтобы боль была конкретной, измеримой.
— Алия, не унижай себя.
— Скажи. Я уже унижена до конца. Мне все равно.
Он вздохнул, как уставший взрослый с капризным ребенком.
— Несколько месяцев. После того как ты начала вечно ходить в мечеть и читать свои книги. Стала скучной, если честно. А Эльвира… она живая. Она умеет смеяться.
Так вот в чем дело. Я стала скучной. Недостаточно живой для него. Моя вера, моя попытка жить правильно — это было ошибкой.
— И этот спектакль с телефоном… это был чей план? Твой?
Он помолчал.
— Это был выход. Случайный, но удачный. Она испугалась, когда отец нашел телефон. А ты… ты, как всегда, бросилась спасать. Это было предсказуемо. Мы просто использовали момент.
Мы. Это слово прозвучало как соучастие. Они уже были мы.
— Значит,