Они стали чаще проводить время вместе. То он предлагал после занятий зайти в музей на закрывающуюся выставку испанского художника. То она находила маленький антикварный магазинчик и звала его посмотреть на старые чертежи.
Они гуляли, пили кофе, говорили обо всём на свете. И никогда — о их бывших семьях. Это было негласное правило. Их общение было островком настоящего, чистого и светлого, без груза прошлого.
Как-то раз они сидели в той же кофейне, и Алексей что-то рисовал на салфетке, объясняя ей принципы готической архитектуры.
Анна смотрела на его руки, на уверенные, точные линии, и поймала себя на мысли, что ей с ним хорошо. Просто хорошо. Без необходимости что-то доказывать, без напряжения.
— Знаете, — сказала она, когда он закончил.
— Раньше я думала, что новые знакомства — это всегда сложно. Надо произвести впечатление, быть интересной…
— А теперь? — он отложил карандаш.
— А теперь я понимаю, что самое интересное — это быть собой. И найти человека, которому этого достаточно.
Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое и понимающее.
— Это лучший комплимент, который я слышал за долгое время, — тихо сказал он.
Они вышли на улицу. Мороз крепчал, снег хрустел под ногами. Алексей молча снял с себя шарф — тёплый, серый, пахнущий древесиной и чем-то ещё, неуловимо его собственным — и обмотал им её шею.
— Чтобы не замёрзли. Вы же наша главная надежда на «Сто лет одиночества» в оригинале.
Он не стал пытаться взять её за руку или обнять. Он просто укутал её в свой шарф, как заботливый друг.
Анна шла домой, уткнувшись носом в мягкую шерсть. Шарф пах им. И этот запах не был тревожным или чужим. Он был… тёплым. Как обещание. Как начало новой, незнакомой, но такой желанной главы.
Главы, в которой было место не только боли и урокам, но и простой, человеческой нежности.
Глава 18. Призраки за столом
Воскресный ужин. Когда-то это был священный ритуал. Сергей требовал, чтобы в воскресенье вся семья собиралась за большим столом, ела его любимый рулет и обсуждала планы на неделю. Анна проводила полдня на кухне, стараясь угодить всем.
Теперь всё было иначе. Андрей приехал из общаги, Маша отложила телефон. На столе стояла пицца, которую они заказали втроём, спорят о выборе начинки. И паста с соусом, которую Анна научилась готовить у Изабель — просто и вкусно.
Было шумно, неформально и… по-домашнему. По-новому домашнему.
Андрей, разбирая свой кусок пиццы, вдруг спросил, не глядя на мать:
— Мам, а кто этот тип, с которым вас вчера видели?
Воздух в кухне на мгновение застыл. Маша перестала жевать, уставившись на брата с интересом.
Анна отложила вилку. Она знала, что этот вопрос рано или поздно прозвучит.
— Какой тип? — спросила она спокойно.
— Ну, я позавчера заезжал за конспектами, видел, как вы в парке гуляли. С каким-то мужчиной. В очках.
Анна почувствовала, как по спине пробежал лёгкий холодок. Она не скрывала своих встреч с Алексеем, но и не афишировала их. Для неё это было чем-то личным, хрупким, ещё не готовым к взгляду со стороны.
— Это Алексей. Сокурсник. С курсов испанского, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— Сокурсник, — протянул Андрей с лёгкой усмешкой.
— И что, вы теперь со всеми сокурсниками по паркам гуляете?
— Андрей! — бросила ему Маша.
— Нет, нормальный вопрос. Мама внезапно начала гулять с незнакомыми мужиками. Я имею право поинтересоваться.
В его голосе звучала не злость, а тревога. Тревога ребёнка, который видит, как меняется привычный мир, и пытается его контролировать.
— Он не незнакомый, — мягко сказала Анна.
— Мы вместе учимся уже три месяца. Он архитектор. Вежливый, умный человек. И мы гуляем, потому что нам интересно общаться. Как друзья.
— Друзья, — снова усмехнулся Андрей, но уже беззлобно.
— Ладно. Просто… будь осторожна, ладно? Ты же знаешь, все они… — он замолчал, поняв, что заходит слишком далеко.
— Все они — кто? — тихо спросила Анна.
— Да ничего, — он махнул рукой и снова уткнулся в пиццу.
Маша перехватила эстафету, её глаза горели любопытством.
— А он симпатичный? А сколько ему лет? Он тоже разведён? А вы будете с ним встречаться?
Вопросы сыпались как из рога изобилия. Анна смотрела на своих детей и понимала, что её новая жизнь, её личное пространство внезапно стало предметом семейного обсуждения. Стены её крепости оказались прозрачными.
— Подождите, — подняла она руку.
— Давайте по порядку. Во-первых, моя личная жизнь — это моё личное дело. Я взрослый человек и вправе сама решать, с кем мне гулять и о чём говорить.
Они оба умолкли, немного притихшие.
— Во-вторых, Алексей — мой друг. Пока. И мне с ним интересно. Он не похож на… на других. Он не пытается мне что-то доказать или произвести впечатление. Он просто… есть.
— А папа знает? — снова встрял Андрей.
— Нет. И не должен знать. Это не имеет к нему никакого отношения, — твёрдо сказала Анна.
— То, что между нами произошло, осталось между нами. Это не значит, что я должна до конца жизни отчитываться перед ним или перед вами о каждом своём шаге.
Она посмотрела на их серьёзные лица и почувствовала прилив нежности и усталости.
— Я понимаю, что вам странно. Что всё меняется. Мне тоже странно. Но я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока жизнь закончится. Я имею право на друзей. На новые интересы. Даже на ошибки, если они будут.
Маша потянулась через стол и положила свою руку на её руку.
— Мам, мы просто волнуемся. Мы не хотим, чтобы тебе снова было больно.
Анна улыбнулась, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.
— Я знаю, рыбка. И я ценю вашу заботу. Но боль — это часть жизни. От неё нельзя спрятаться. Можно только стать сильнее. И я становлюсь. Обещаю.
Андрей тяжко вздохнул.
— Ладно. Только… если что, ты знаешь, где я. Я всегда на твоей стороне.
— Я знаю, сынок. Спасибо.
Они доели ужин в более спокойной атмосфере. Потом Маша стала расспрашивать об испанском, а Андрей — о том, как идут дела с проектом «Восток-Сервис».
Призрак Алексея постепенно отступил, растворившись в семейной рутине.
Когда дети разошлись по своим комнатам, Анна осталась одна на кухне. Она мыла посуду и смотрела на ночной город за окном. Она понимала, что это только начало.
Дети будут ревновать, беспокоиться, оценивать каждого нового человека в её жизни. И ей придётся учиться выстраивать границы — не между