Я вызвала приложение, дрожащим пальцем тыкая в экран. Машина была через пять минут. Эти пять минут я простояла под потоком воды с крыши, не в силах сдвинуться с места. Водитель, мужчина лет пятидесяти, бросил на меня встревоженный взгляд, когда я, мокрая и бледная, залезла на заднее сиденье.
— Девушка, вам плохо? Скорая нужна?
— Нет, — выдавила я. — Просто… промокла. Школа номер сорок семь, пожалуйста.
Он покачал головой, но больше не лез. Я смотрела в окно, пытаясь составить в голове простейший план. Забрать Мишку. Потом Егорку из сада. Сделать вид, что все нормально. Накормить ужином. Уложить спать. А там… А там будет ночь. Долгая, темная ночь, которую нужно будет как-то пережить.
Машина остановилась у знакомых ворот. Сердце бешено колотилось. Я вышла, поправила мокрые волосы, стерла с лица влагу и надела маску. Маску Спокойной Мамы. Она легла на лицо тяжелым, неживым грузом.
— Мам! — Мишка выбежал из школы одним из первых, его ранец прыгал за спиной. Увидел меня, мокрую до нитки, и нахмурился. — Ты чего такая? Дождь же! Где зонт?
— Сломался, — солгала я, и голос прозвучал хрипло. — Давай быстрее в машину, замерзла.
Он забрался на заднее сиденье, шумный, пахнущий школой — тетрадями, яблоком и детским потом.
— У нас сегодня Петрович заболел, так физру отменили, а мы в классе в настолки играли, и я выиграл у Сашки два фантик, — он тараторил без остановки.
Я кивала, поддакивала, ловила обрывки фраз. Каждая его улыбка, каждый взгляд были ножом в сердце. Он не знал. Его мир еще был цел. И я должна была сделать все, чтобы так и оставалось. Хотя бы сегодня.
Потом был сад. Егорка, теплый и мягкий, вцепился мне в шею, засыпая вопросами про мультики. Я прижимала его к себе, вдыхая знакомый запах детского шампуня, и чувствовала, как что-то внутри рвется на части.
Дома нас встретила тишина. Пустая, гулкая квартира. Обычно в это время Рустам мог уже быть дома или звонить, что задерживается. Теперь тишина была иной. Зловещей. Окончательной.
— Папа где? — спросил Мишка, скидывая кроссовки.
— На работе, — ответила я слишком быстро. — Срочный проект. Может, даже ночевать будет.
Сказала и поймала себя на мысли: а ведь это, наверное, правда. Теперь он будет ночевать… там. С ней. В гостинице. Снова спазм в горле. Я резко повернулась к холодильнику.
— Макароны с сосисками будете?
Пока варились макароны, я стояла у плиты и смотрела на синий огонь конфорки. Дрожь внутри не утихала. Тело требовало действия, любой маленькой победы, чтобы не сойти с ума. Я взяла телефон, открыла чат с Мариной. Моей лучшей, еще со школы, подругой. Такая, которая всегда приедет среди ночи.
Написала коротко: — Рустам изменил. Я все видела. Дети со мной. Пока не звони.
Ответ пришел почти мгновенно: — Боже. Сижу на связи. Держись. Завтра с утра буду у тебя. Люблю.
Эти три слова — «Люблю. Держись» — стали первым крупицей чего-то твердого в этом рушащемся мире. Я не одинока. У меня есть тыл.
Дети ели ужин, смеялись, спорили. Я улыбалась им, подкладывала сосиски, мыла посуду. Действовала на автомате. Каждую минуту ожидая, что вот-вот зазвонит телефон. Он. С оправданиями, с гневом, с чем угодно. Но звонка не было. Только тишина. Это молчание было хуже любой брани. Оно означало, что ему сейчас не до меня. Что он там, где ему важно.
Когда мальчишки наконец уснули, навалившись друг на друга перед телевизором, я закрылась в ванной. Включила воду, чтобы заглушить возможные звуки, и наконец позволила себе взглянуть в зеркало.
Лицо незнакомки. Белое, с синяками под глазами. Волосы слипшиеся. Взгляд пустой и при этом дикий. Я медленно стянула мокрое платье. На теле, на бедре, был синяк — видимо, ударилась о стул, когда вскакивала. Он будет цвести фиолетовым пятном. Физическая боль была почти облегчением. Она была проще.
Я села на крышку унитаза, обхватила себя руками и впервые за весь вечер зарыдала. Бесшумно, чтобы не разбудить детей, давясь собственными слезами. Тряслась вся, содрогаясь в беззвучных рыданиях. Это была не жалость к себе. Это был выхлоп всей накопившейся ярости, боли, унижения. Потому что он смотрел на нее так, как раньше смотрел на меня. Потому что называл ее голову прелестной. Потому что планировал гостиницу.
Потом слезы кончились. Так же внезапно, как и начались. Осталась пустота и то самое холодное, каменистое дно. Я умылась ледяной водой, посмотрела в глаза своей отражению.
— Хватит, — прошептала я хрипло. — Хватит.
В спальне пахло его одеколоном. На тумбочке лежала его книга, которую он не дочитал. Я собрала всё, что бросалось в глаза: его домашнюю футболку на стуле, дезодорант в ванной, зарядное устройство у кровати. Сложила в пакет и вынесла в прихожую, к мусорному ведру. Потом передумала и просто швырнула в дальний угол. Пусть валяется.
Я легла в нашу кровать. С другой стороны было пусто, простыня холодная. И я поняла, что не хочу, чтобы он здесь был. Не хочу его оправданий, его прикосновений. Эта пустота была честнее.
За окном шумел дождь. Я лежала без сна, глядя в потолок. В голове, преодолевая шок, начали проклевываться острые, как лезвия, мысли.
Алименты.
Сбережения.
Квартира в ипотеке — платить за нее.
Детские сады, школы, кружки.
Юрист.
Что скажут его родители? Мои?
Каждый пункт был тяжелым камнем, ложащимся на грудь. Но под тяжестью этих камней рождалось что-то новое. Не желание умереть. А яростное, животное желание выжить. Выжить и встать. Не для него. Для себя. Для них.
Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла теперь только стиральным порошком.
Завтра. Завтра начнется другая жизнь. Без него. Первый день.
Глава 3
Первые лучи солнца ударили в глаза, как пощечина. Я не спала. Не могла. Ночь была долгой и беспросветной, наполненной леденящим одиночеством и вихрем мыслей, которые гонялись друг за другом по кругу, не находя выхода.
Я лежала неподвижно, слушая тишину. Не его храпа, не его ровного дыхания. Только тиканье часов в гостиной и редкие звуки просыпающегося города за окном. Это была тишина после взрыва. Глубокая, звенящая, непривычная.
Потом в