Бумеранг, кажется, наконец упал где-то далеко позади, зарывшись в землю. И на том месте, где он упал, уже не было ни ямы, ни вспаханной земли. Там просто росла трава. Обычная, зеленая, жизнестойкая трава. Как моя жизнь.
Глава 23
Решение пришло не во сне и не в момент озарения. Оно выкристаллизовалось постепенно, как иней на стекле — из холодного воздуха фактов и тихой внутренней ясности. Я позвонила Кате.
— Используй мои показания. Но с одним условием. Я не хочу, чтобы это превратилось в публичную травлю. И я не хочу давать дополнительные комментарии прессе. Дело — дело. Но я не буду участвовать в его уничтожении. Пусть закон разберется.
Катя долго молчала.
— Это благородно. Но глупо с точки зрения пиара. Ты могла бы получить хорошие дивиденды, выступив жертвой, которая добивается справедливости.
— Я устала быть жертвой. И справедливость уже восторжествовала — я жива, счастлива, у меня все хорошо. Его саморазрушение — это его путь. Я не хочу идти по нему рядом, даже чтобы пинать его, когда он упадет.
Я положила трубку и почувствовала странную легкость. Это был не альтруизм. Это был здоровый, расчетливый эгоизм. Мне было дороже мое душевное спокойствие и покой детей, чем сомнительное удовольствие наблюдать, как его припечатают по полной. Пусть сам разгребает.
Но жизнь, как всегда, внесла свои коррективы. Через два дня позвонил сам Рустам. Его голос в трубке был чужим — сдавленным, безжизненным.
— Дарья. Мне нужно с тобой поговорить. Лично. Это не про детей. Это… по тому делу.
— У нас нет общих дел, Рустам.
— Пожалуйста.
В его «пожалуйста» прозвучала такая бездна отчаяния, что я, против воли, согласилась. Но назначила встречу в людном месте — в той самой пиццерии, куда мы ходили с Никитой и детьми. Мой тыл, моя территория, пусть и общественная.
Он пришел раньше и сидел за столиком у окна, ссутулившись, стакан воды перед ним не тронут. Увидев меня, он не кивнул, не улыбнулся. Просто смотрел, как я подхожу.
— Спасибо, что пришла, — сказал он, когда я села.
— Говори.
Он крутил в пальцах бумажную салфетку, разрывая ее на мелкие клочья.
— Мне светит реальный срок. Не большой, но… До трех лет. Мои адвокаты говорят, что твои показания — последний гвоздь. Без них есть шанс отделаться штрафом и условным. С ними… — он сделал глоток воздуха, как будто ему не хватало кислорода. — Я прошу тебя отказаться от показаний. Или хотя бы… смягчить их. Сказать, что это было сказано в ссоре, что я не имел в виду…
Я смотрела на него, на этого сломленного, жалкого человека, и во мне не было ни торжества, ни даже жалости. Было холодное любопытство.
— Ты понимаешь, что просишь меня солгать в официальных показаниях? Спутаться в этой грязи?
— Я понимаю. И я знаю, что не имею на это права. Но у меня нет другого выхода. Если я сяду… Лера уже ушла. Мать чуть не на стену лезет. А дети… — его голос сорвался. — Что они будут думать об отце, который сидит? Да они меня вообще забудут.
Вот оно. Не раскаяние. Страх. Страх окончательно потерять лицо, статус, остатки уважения. И этот страх был ему дороже, чем истина или мои чувства.
— Рустам, — сказала я тихо, но четко. — Ты сам это сделал. Сам подтасовывал цифры, обманывал партнеров, когда думал, что тебе все сойдет. И ты же пытался разрушить мою жизнь, когда я перестала быть тебе удобной. Почему я должна тебя спасать?
— Потому что ты — лучше меня. — Он поднял на меня глаза, и в них стояли настоящие, не театральные слезы. — Всегда была лучше. И я… я был идиотом, который этого не ценил. Я все потерял из-за своей наглости и тупости. И сейчас я прошу не о прощении. Я о твоем… милосердии. Ради прошлого. Ради детей. Я буду платить алименты исправно. Я буду соблюдать все графики. Я… я даже готов подписать бумагу, что не буду претендовать ни на какое увеличение общения. Только не дай им узнать отца как уголовника.
Он плакал. Тихо, по-мужски неловко, вытирая лицо ладонью. И в этот момент я увидела не врага, а того самого мальчика с фотографии, которого прислала его мать. Испуганного, потерянного, который наломав дров, не знал, как их собрать.
Но я не была его матерью. И не была его спасительницей.
— Я не откажусь от показаний. Потому что они — правда. А ложь, даже ради «благой» цели, имеет свойство возвращаться. Но… — я сделала паузу, давая себе время обдумать. — Я дам указание своему адвокату не передавать дело в прессу и не комментировать его. И я не буду препятствовать, если твои адвокаты попробуют договориться о сделке со следствием. Моя задача — не посадить тебя. Моя задача — чтобы закон был соблюден. И чтобы моя жизнь и жизнь моих детей больше не пересекалась с твоими проблемами. Если твои проблемы можно решить штрафом и исправительными работами — пусть так и будет. Но это — не моя заслуга. Это — твоя удача. И последняя.
Он смотрел на меня, не веря. Потом медленно кивнул.
— Спасибо.
— Не за что. Это не для тебя. Это для Мишки и Егорки. Чтобы им не пришлось через десять лет искать отца в базе данных сидельцев. Теперь иди, Рустам. И решай свои вопросы сам. Больше ко мне с этим не обращайся.
Он поднялся, постоял секунду, потом развернулся и ушел, не оглядываясь. Я осталась сидеть, допивая свой остывший кофе. Руки не дрожали. В душе был не праведный гнев, а пустота. Как после уборки в давно заброшенной комнате, где вынесли последний хлам. Теперь можно было закрыть дверь и забыть.
Когда я рассказала о встрече Никите, он долго молчал, обдумывая.
— Ты поступила… мудро. По-взрослому. Не злорадствуя и не мстя. Но и не дав сесть себе на шею. Горжусь тобой.