– Только не делай вид, что ты выше этого. Мы с тобой похожи: каждый твёрдо настроен добиться своей цели. Я вижу, что ты рисуешь одну и ту же балерину. Ты используешь её образ так же, как я использовал того лорда.
– Марвин, то, что ты сделал, как минимум неэтично. – Форстер с грохотом опустил флакон на стол и подхватил свой чемодан. – Я бы сказал, чудовищно. Не смей это сравнивать. В противном случае ты оскорбишь не только меня, но и её.
– Давай обсудим это по дороге. Не стой на месте, Роуз будет с минуты на минуту. – Марвин надел пальто.
Как будто один диалог мог разрешить то напряжение, что постепенно нарастало между ними в последние месяцы. Форстер знал, что на картине их дружбы появились трещины, но убедил себя, что это не более чем кракелюр – растрескивание красочного слоя, свойственное для старых, написанных маслом картин. Всего лишь естественная составляющая процесса старения, не придающая картине уродства. Но он ошибался: трещины оказались гораздо глубже и повлекли за собой прорыв полотна, едва ли подлежащего реставрации.
Форстер молча протиснулся мимо Марвина и пристроил чемодан на пассажирском сиденье своей «Жестяной Лиззи». Охваченными дрожью пальцами поправил на переносице очки. В мыслях поселились злоба, стыд и терпкая печаль, внезапно заставившие его усомниться в собственном успехе: не напиши Марвин статью о происшествии на выставке, нашли бы его картины покупателей столь же быстро? Теперь уж не узнать, попали ли его полотна в руки ценителей искусства и коллекционеров, нашедших в них красоту и смысл, или же к тем, кто всего лишь планировал развлечь гостей на званом ужине, показав им картину с выставки, на которой член Палаты лордов напился до отключки.
Роуз припарковалась рядом с ним и радостно прокричала:
– С наступающим днём рождения, дорогой! Готов отмечать?
– Я никуда не еду.
– Ну и из-за чего вы успели поругаться? – Веселье в её глазах померкло.
Форстер остался стоять на месте, и Роуз, покинув свой «Роллс-Ройс», подошла к нему.
– Ты знала о снотворном? – заданный шёпотом вопрос заставил её поморщиться. – Понятно, – Форстер хлопнул дверцей «Форда» и завёл двигатель.
– Постой, дорогой, послушай, я не знала, правда. Мне стало известно позже, и я долго сомневалась, нужно ли сообщать тебе или…
Форстер был не в настроении выслушивать её оправдания. Шины протяжно взвизгнули, когда он, вдавив педаль газа, сорвался с места, оставляя позади Роуз. Его путь лежал за город, но направлялся он вовсе не к охотничьему домику. Вряд ли Марвин и Роуз отправились бы туда вдвоём, но рисковать Форстер не собирался: он был не готов помириться с ними, по крайней мере, пока.
Свой день рождения он провёл, прогуливаясь по лесу в Вутерклиффе. Деревья там венчали огненно-красные и жёлто-оранжевые кроны, а водную гладь озера рассекал одинокий лебедь. Форстер сел на берегу и рассказал Детте приключившуюся с ним печальную историю, сильнее чем когда-либо желая, чтобы она ему ответила. Выслушала, посочувствовала, дала какой-нибудь совет.
Но она не могла этого сделать.
Форстер никогда раньше в своей жизни не чувствовал себя настолько одиноким.
Снег пошёл в начале ноября, в день, который Форстер коротал в одиночестве, устроившись перед холстом. Часом ранее Марвин и Роуз покинули квартиру в облаке сигаретного дыма вдвоём, поскольку Форстер отклонил сделанное из вежливости приглашение присоединиться, предпочтя очередной вечеринке тарелку с горячими тостами с маслом и кружке чёрного кофе. Погружаясь в рисование, он успокаивался: гул навязчивых мыслей затихал, а мир за пределами холста словно переставал существовать. Скандальную выходку Марвина и связанные с ней разногласия они так и не обсудили, а после возвращения Форстера из Вутерклиффа и вовсе стали избегать друг друга. Свели возможные контакты к минимуму. Когда Марвин был дома, Форстер уходил на долгие прогулки по городу. Марвин же после работы сразу отправлялся на одно из запланированных мероприятий, возвращаясь в квартиру, когда Форстер уходил спать. Пропасть между ними неумолимо разрасталась.
Квартира погрузилась в тишину, густую, практически осязаемую. Свет, падающий на его холст, приобрёл более светлый оттенок, из тёмно-оловянного превратившись в голубовато-серый. И когда Форстер взглянул на небо, видневшееся в высоко расположенном окне, увидел, что оно побелело, сравнявшись по цвету с его холстами.
Выпал первый снег.
В дверь постучали. Возникший на пороге разносчик газет вручил ему свёрток и, приложив пальцы к полям шляпы, тут же попрощался, не оставив Форстеру возможности и слово сказать. Он с любопытством заглянул внутрь и обнаружил три яблока.
На первом яблоке сочного зелёного цвета вывели надпись: «Герой?»
Сердце Форстера учащённо забилось. С трепетным вздохом он достал второе, налитое и ярко-красное, и прочёл: «Злодей?»
Третье, необычного тёмно-фиолетового оттенка, гласило: «Или возлюбленный?»
Форстер надел свой лучший костюм, сел за руль «Жестяной Лиззи» и выехал на замёрзшие улицы Лондона. Он пронёсся мимо витрин магазинов, украшенных рождественской мишурой, мимо величественных зданий, подсвеченных развешенными электрическими гирляндами, и маленьких тележек, торгующих горячими жареными каштанами, оставил позади самую высокую ель, которую когда-либо видел, чьи ветви оттягивали сверкающие шары и игрушки. Наконец Форстер вырвался за пределы столицы и оказался на дороге, ведущей в поместье. К Ней.
Прошло десять долгих, утомительных месяцев, но этот час ожидания, последний перед их новой встречей с Деттой, отзывался в сердце самой сладкой мукой на свете.
Глава 32
Сумерки бархатной вуалью, усыпанной хлопьями снега, опускались на поместье и его окрестности. Оставив автомобиль, Форстер ворвался в особняк, распахнув одновременно обе двери. Все приготовления уже были закончены, а сама вечеринка только начиналась. Свет фонарей выхватывал из мрака дорожку, ведущую по коридору прямо к бальному залу. И в его центре в ожидании стояла Детта. На распущенных локонах бликами играл свет свечей, и в её лучистых глазах, наконец заметивших Форстера, загорелись эмоции. За его рёбрами сладко потянуло: она была ещё прекраснее, чем сохранившийся в его памяти образ, который он лелеял днями и ночами с момента их разлуки. Чёрное, как сама ночь, платье струилось от бёдер до пола асимметричным каскадом из перьев чернильного цвета, спереди едва прикрывавших колени.
– Ты пришёл.
– Ты во мне сомневалась? – По мере её приближения уголки его губ поднимались всё выше и выше. Детта бросилась в его раскрытые руки и пылко прижалась к губам. Поймав её и слегка приподняв над полом, Форстер углубил поцелуй и добился от неё судорожного вздоха. Его имя, сорвавшееся с её губ на выдохе, разожгло внутри