Повернувшись, она обхватила ладонями его лицо и заглянула в глаза.
– Я надеюсь, ты знаешь, насколько ты мне дорог, – и поцеловала его, прежде чем Форстер успел ответить, затем целовала снова и снова, пока он молча не возблагодарил все звёзды на небе за то, что в это Рождество она была здесь с ним, прямо в его объятиях.
Часть 4
1926
Уколов палец о веретено, принцесса упадёт замертво, но не умрёт, а только погрузится в глубокий непробудный сон, который продлится сто лет.
Глава 38
Метель кружила вокруг поместья на протяжении всех праздников, из-за чего казалось, что его поместили в снежный шар: за каждым окном простирались белые, размытые бураном дали. Дни календаря приблизились к началу нового года, а снег продолжал идти.
Когда день уже клонился к вечеру, к тому часу, когда мир ощущается немного мягче, Форстер поставил перед Деттой пирог с золотистой корочкой и щедрую порцию жареного картофеля и овощей. На её губах заиграла лёгкая улыбка.
– Ты определённо делаешь успехи, – подразнила она.
– Я сжёг ужин всего один раз, и я по-прежнему считаю, что это была не моя вина, – усмехнулся Форстер.
Он развёл в камине огонь, но, несмотря на жар его пламени и тепло, исходящее от печи, в воздухе чувствовался холод: всё-таки особняк был слишком большим для одной девушки. Особенно для той, кто бо́льшую часть года проводила на озере, не помня саму себя. Он знал Детту несколько лет и всего несколько недель одновременно. И за этот срок она затмила всех, кого он знал, и стала его самой близкой и сердечной подругой. Более того, она была единственной, кто по-настоящему понимал его. Им повезло, что снегопад настолько затянулся, но Форстер не мог полагаться на то, что снег не растает уже завтра, не мог слепо доверять переменчивой погоде: их совместное времяпрепровождение могло оборваться в любой момент. И тогда то важное, что он должен сказать, так и останется неозвученным. Нет, сегодня вечером он твёрдо решил поделиться своими мыслями.
– Расскажи о своей семье, – вдруг попросила Детта за ужином. – Не счесть, сколько тем мы с тобой обсудили, но ты практически ничего не рассказывал о своих родных.
Боль, давно осевшая в его костях, вновь дала о себе знать. Вспомнился последний разговор с матерью, её слова, вонзившиеся в него, как стрела, остриё которой застряло в груди, задевая бьющееся сердце. Детта коснулась его руки.
– Всё в порядке, – заверила она, – ты можешь рассказать мне всё что угодно.
Она была заботливой и нежной, как мадонна в тонах лёгкого румянца с картин Боттичелли [70]. Форстер заговорил:
– Всё изменилось после смерти моего отца. Горе подобно очень глубокому колодцу: на пике своей скорби ты находишься на его дне, но с течением времени поднимаешься немного выше, потом ещё и ещё, и пусть выбраться оттуда нельзя, всё же маленький круг света над головой постепенно расширяется, пока в него не становится видно небо. – Детта, внимательно слушая, водила большим пальцем по тыльной стороне его ладони, и это придало Форстеру сил продолжить с горькой усмешкой на губах: – Мой отец погиб на войне. Меня же не взяли в армию из-за, как мне сообщили, плоскостопия. Я никогда не слышал о подобном, но из-за своей негодности я вернулся домой к матери и старшей сестре, в то время как мой отец…
Когда его голос сорвался, Детта в жесте поддержки сжала его ладонь, и Форстер глубоко вздохнул, пытаясь вернуть самообладание и контроль над голосом.
– Мой отец, обладавший душой поэта, читавший лекции в университете и всегда радовавший мою мать сорванными в саду цветами роз, отправился прямиком в окопы. Мой зять и даже, чёрт возьми, Марвин принимали участие в сражениях. Впоследствии я тоже отправился на войну: поступил добровольцем в бригаду скорой помощи Британского Красного Креста. Сидел за рулём, по-настоящему не в силах помочь ни солдатам, ни фельдшерам, ни медсёстрам. Сверх этого я ничего не мог сделать. Мой дедушка был врачом, даже в преклонном возрасте от него было бы больше пользы, чем от меня.
– Ты ни в чём не виноват, – проговорила Детта. Форстер опустил взгляд на своё запястье, где под рукавом свитера скрывались дедушкины часы.
– Я знаю. Но разве подобное знание хоть кому-нибудь способно облегчить боль? Мне бы хотелось быть с ним, когда… Когда он…
– Я понимаю, – девушка мягко гладила его по руке. – Выговорись, Форстер. Ты можешь поделиться со мной всем, чем захочешь.
Мысли Форстера обратились к матери: двери внутреннего хранилища, в котором он держал их взаперти, распахнулись, выпуская наружу воспоминания о его прошлом. Слова потекли рекой.
– Мы все оплакивали его. Моя мать и Беатрис, моя сестра, не говорили мне этого напрямую, но я чувствовал, что они каким-то необъяснимым образом винят меня. Наверное, они думали, что если бы я тоже сражался, возможно, моё участие насытило бы чудовище, коим является война, настолько, что оно не поглотило бы отца.
Детта медленно, печально покачала головой.
– Война не знает такого принципа, её нельзя насытить.
– Всё верно: нельзя. Я убедился в этом, увидев её своими глазами. Но моя мать ополчилась против меня: отношения между нами всё ухудшались, пока в конце концов в один день мы не разорвали всякую связь. Она тогда сказала, что лучше бы тем, кто умер, был я. Не просто лучше – она хотела, чтобы тем, кто умер, был я. Потому что мою смерть, в отличие от смерти мужа, она бы смогла пережить.
Со стороны Детты послышался резкий громкий вдох, и её пальцы намертво вцепились в руку Форстера.
– Это был последний раз, когда я её видел.
– Ох, Форстер…
– В то время я уже переехал в Лондон, поэтому в ночи вернулся в нашу с Марвином квартиру. Он появился очень поздно… Потому что был на одной из твоих вечеринок, – он послал Детте кривую усмешку. – И всё же, когда он в конце концов вернулся домой, то, хотя и был слегка измотан и более чем немного пьян, он просидел со мной до самого утра. Именно тогда я увидел в нём кого-то бо́льшего, чем просто соседа по квартире, это был первый шаг на пути нашей дружбы. Я и представить себе не мог, что в конечном итоге мы станем друг другу как братья, что он будет наиболее близок к тому, чтобы называться моей «семьёй». – Форстер замолчал,