Жизнь – это нечто невесомое и хрупкое, сотканное из волшебства, суть которого невозможно постичь, но жизнь Детты весила для Форстера слишком много. Обещание, что он ей дал, весило ещё больше.
– Ты не хочешь продолжить эту традицию? – вместо ответа на вопрос спросил он и мысленно отругал себя, когда Детта нахмурилась.
– Если бы мне выпал такой шанс… если бы моя судьба не была связана с озером, то мне не нужно было бы проживать потерянный год жизни за несколько дней или, если повезёт, недель в человеческом облике. Вместо этого я могла бы просто… жить. – Последнее слово она прошептала так, словно в него было невозможно поверить.
– К сожалению, я его пока не нашёл. Но у меня появилась многообещающая зацепка. – Форстер замялся, не желая давать Детте ложную надежду. – Хотя мне бы не помешало, если бы ты рассказала мне, что случилось с Пенелопой, – добавил он мягче, погребя в недрах сознания второй мучивший его вопрос. Зная, чем для Детты обернулась работа в театре, он не имел права спрашивать, почему Детта не ушла, почему не последовала своему собственному совету. – Тебе удалось найти её до того, как ваша труппа отправилась в Париж?
Детта снова положила голову ему на грудь, и он погладил её по волосам, которые в свете горящего в камине огня приобрели тёплый землистый оттенок осенних листьев.
– Нет, не удалось, – печально вздохнула она. – Но я всё же смогла увидеться с ней в последний раз перед тем, как мы отправились на гастроли в Париж. А там… Я уже была сама не своя, все мысли занимали Пенелопа и Ротбарт. Может, не потеряй я себя, я бы заметила, в какую ловушку угодила. Но я не поняла этого, пока не стало слишком поздно.
Глава 43
Детта
1913
Заключительные спектакли всегда были самыми волшебными. Иллюзии Ротбарта, более яркие и зрелищные, чем на всех предыдущих постановках, преображали сцену, и мы, артисты, находились под таким впечатлением, что готовы были поверить в существование магии. Накануне финального показа «Снежной королевы», что весьма символично, пошёл снег. Снежные хлопья укрывали шпили и крыши Йорка, опускались на крепостную стену старого города и с тихим вздохом таяли в водах реки Уз. Разумеется, когда выступаешь на сцене, кажется, будто ночь длится вечно, поэтому мы не заметили раннего снегопада. До определённого момента.
Исполняя пируэт за пируэтом, я кружилась по сцене в жемчужно-белой балетной пачке, по подолу которой, мерцая, тянулась вышивка из прянично-коричневых ветвей. Как вдруг деревья, приподняв свои корни, начали двигаться по сцене, выстраиваясь вокруг хижины, служившей мне убежищем. На их стволах распахнулись бесчисленные пары глаз – Снежная Королева выследила меня. Это напомнило о той ночи, когда Ротбарт появился на пороге моей комнаты и пригвоздил к месту пристальным, выжидающим взглядом. Воздушные гимнасты снежинками замелькали под потолком, и одновременно с этим стены театра сковал трескучий мороз, забравшийся зрителям под одежду и сорвавшийся с их губ восторженными облачками белого пара.
Переступая по сцене короткими па де бурре [73], плавно вытягивая руки вверх, словно стремясь упорхнуть на свободу, я собиралась выбраться из хижины, как по залу прокатился глухой, утробный рык, от которого задрожали хрустальные электрические люстры. Послышались крики. Я покачнулась, выполняя арабеск, когда увидела мчащуюся ко мне по покрытому инеем центральному проходу театра Снежную Королеву, восседающую в ледяных санях, запряжённых настоящими белыми медведями. С каждой секундой они подбирались всё ближе и ближе. Несмотря на знание, что передо мной иллюзия, у меня подогнулись колени от страха, стоило только ощутить горячее смрадное дыхание животных на моём лице. Из пастей медведей пахну́ло ароматом сырого мяса, будто они совсем недавно всласть попировали. Мне было так страшно, что я не могла ни вдохнуть, ни вскрикнуть. На репетициях Ротбарт никогда не отрабатывал свои иллюзии. Он утверждал, что это ради сохранения натуральности эмоций артистов, но, по правде говоря, я полагаю, ему просто нравилось, когда мы испытывали благоговейный трепет и, как мне стало казаться в последнее время, ужас. С каждым спектаклем его иллюзии становились всё более пугающими и опасными, и я не могла не думать, где пролегает граница его фантазий, какая из иллюзий станет последней – и, соответственно, самой страшной. Я испуганно всхлипнула, закрыла глаза и в тот же миг почувствовала, как сцена ушла у меня из-под ног – один из воздушных гимнастов подхватил меня на руки и поднялся вместе со мной в воздух. Я поставила руки в третью позицию, соединив над головой кончики пальцев, в то время как белые медведи застыли на сцене ледяными статуями. Зал взорвался аплодисментами, люди встали со своих мест. На губах появилась улыбка, когда на смену страхам пришла эйфория.
Зрители разошлись, и театр теперь оставался в полном нашем распоряжении. Расположившись в большом фойе, мы, по-прежнему опьянённые адреналином, нахлынувшим на нас во время финального поклона, и так и не сменившие украшенные блёстками костюмы, праздновали успех спектакля. Согласно рецензиям, «Снежная королева» была одним из самых чарующих балетов за всю историю нашего театра. Ротбарт, он же Чародей, как его любили называть в прессе, превзошёл самого себя. Однако, когда он вынес ящик с марочным шампанским, бутылки в котором покрылись пылью времени, я обратила внимание на его осунувшийся вид: серебро седины коснулось когда-то чёрных волос, скулы заострились, усы поникли. Возможно, он заболел. Во время работы над балетом он, очевидно, перерасходовал свои силы, став жертвой собственных амбиций, и я даже не представляла, как много времени занимает подготовка иллюзий. Сегодняшние белые медведи были удивительно реалистичны, в моих жилах до сих пор бурлило возбуждение от столкновения с ними. Ощущение было странным, я чувствовала, как из-за испуга у меня дрожат руки. Я не оставила идею составить список понравившихся мне городов, в театрах которых я могла бы пройти пробы, но мне не хотелось уезжать, учитывая то, каким я пользовалась успехом: моим именем – и именем моей мамы – пестрели восторженные рецензии. К тому же я не горела желанием отказываться от отпуска в компании миссис Фишер, единственного оставшегося у меня родного человека. Вместо того чтобы забивать себе голову лишними мыслями, я выпила ещё один бокал шампанского.
Но прохладная сладость никак не могла заглушить тоску по тем безмятежным денькам, когда мы с Пенелопой устраивали пикники в ближайшем парке. Мы сидели под старым буком на шерстяном ковре, пока день не уступал место ночи, и мы не съедали