– Что, выпустил пар и признал моё право на жизнь среди людей, а несчастного старика – на существование?
– Его – не признал. Но я знаю, что ты считаешь иначе. И между своей шкурой и его шкурой ты выберешь не свою. И ради этой шкуры ты не отступишь, даже если тебе придётся драться со всей Дикой Охотой разом. И если тебе плевать на свою шкуру, то мне нет.
Трещал огонь, редко горевший под этой крышей так ярко. Глаза Инквизитора и Охотника снова встретились: одни – разноцветные, другие – синие, полные решимости и вины.
– Спасибо, – сказал Гэбриэл, смягчившись.
– Всегда за твоей спиной.
– Вот и славно, – подвела черту Морган, невозмутимо отрезая кусок свинины. – Теперь и поужинать можно.
– Хорошо, что хоть кто-то из нас в подобной ситуации способен думать о еде, – заметил Льюис колко, на что баньши только плечами пожала.
– Давно хотела узнать, каково это: йольская трапеза у домашнего очага, – ничуть не смутившись, ответила она бесхитростно. – В приюте всё было по-другому.
Треск огня снова наполнил неловкое молчание.
…не каждый родитель решится вместо живого ребёнка воспитывать полумёртвого. Родители Морган не решились.
– И что дальше? Отдадим фоморам старика или ребёнка, в зависимости от ситуации? Заключим пари, кто кого? – заговорил Льюис совсем другим тоном, пока баньши увлечённо пилила окорок. – Извините, но я всё же ставлю на Тоби. И не вздумай возлагать на Скрэпера слишком большие надежды, Форбиден: неловко будет тебя грабить.
Взгляд Гэбриэла скользнул по йольскому полену, приготовленному у этого очага впервые за много лет. По еде, купленной для них, и по йольскому дереву, украшенному с трогательной неуклюжестью.
Возможное решение невозможной дилеммы, вспыхнув в разуме трепещущей искрой, едва заметной сияющей нитью засветилось во тьме.
…закон – про справедливость, не про добро. И куда больше про наказание, чем про спасение. Но даже там, где спасение кажется невозможным, ты можешь сделать одно.
Пытаться.
– Есть ещё вариант, если знания о сделках с подобного рода силами меня не подводят, – проговорил Гэбриэл медленно. – Поправьте меня, если ошибаюсь…
Он заговорил, и Морган, расширив глаза, отложила нож.
Льюис долго слушал, прежде чем заговорить тоже. Сперва с изумлением, затем с гневом, в финале – со смирением.
Договорив и договорившись, они убедились, что у баньши всегда есть с собой в саквояже запасная щепка.
Но прежде чем вместе расчертить пол алфавитом и сделать то, что должно, они всё же поужинали. Тоже вместе – как Морган давно хотела.
* * *
Полночь застала их в той же гостиной, превратившейся в поле грядущего боя.
Выпущенный из чулана Тоби, по-прежнему тихий и бледный, ждал в одном защитном трикветре, нервно косясь на пальцы Морган, придерживавшие его за плечи. Скрэпер, хранивший гробовое молчание и абсолютное бесстрастие на лице, стоял в другом. Инквизитор и Охотник – в третьем, между возможными жертвами. В очаге занималось йольское полено, по всем правилам облитое сидром и маслом.
Этой ночью трикветры не могли никого спасти, лишь отстрочить неизбежное. И всё же порой ты можешь сделать только одно – пытаться.
Гэбриэл слушал, как один за другим удары колоколов тонут во тьме самой длинной ночи.
…где-то далеко их родные слышат то же. Только они – дома, в безопасности, убережённые от всех тварей, бродящих в ночи. А их сыновья и мужья – здесь, под чужой крышей, готовятся встретить и отвадить смерть.
Хорошо, что их родные никогда не увидят того же, что так часто приходится видеть им.
Гэбриэл ясно вообразил: вот Линнет беспокойно смотрит в окно и задаётся вопросом, от какой опасности теперь её супруг оберегает род людской. Представленная картина вселяла в сердце печаль и тепло в равной степени.
– Если меня заберут, – произнёс Тоби едва слышно, пока снаружи разливалась леденящая тишина, – скажите маме, что я не хотел её огорчать.
Гэбриэл не успел ответить.
На сей раз не было ни скрипа двери, ни шагов, ни лая. Просто на мгновение не стало ни огня в очаге, ни пламени свечей, ни красок жизни, и вся комната погрузилась во тьму – густую, непроглядную, встречающую в конце пути. А когда она развеялась, перед трикветрами стоял он.
Не фомор. Их господин.
Скрэпер вскрикнул хрипло, как ворон. Тоби попятился, уткнувшись спиной в юбки Морган – как бы ни пугала его баньши, рядом с пришельцем она определённо казалась безобиднее мухи.
– Джонатан Рэндалл Скрэпер, – проговорил нараспев тот, кто предстал перед ними: высокий мужчина в чёрных одеждах, прекрасный и смертоносный, как падающая на тебя звезда. Голос раскатывался по комнате медовым туманом, окутывал разум отравленным бархатом. – И Тобиас Кэрренс… И вы. – Глаза янтарные, как луна над горизонтом, пересчитали взором троих Инквизиторов, чтобы задержаться на Гэбриэле. – Любопытное сборище для встречи Йоля.
Донн, бог страха и тьмы, Повелитель Кошмаров, хозяин Дикой Охоты.
– Какая честь, о Тёмный Владыка. – Пока Льюис глядел на Донна с восторженным ужасом (редкостное везение – увидеть бога во плоти!), Гэбриэл первым разомкнул губы, интуитивно понимая, какой тон следует избрать. – Чем её заслужил бедный глупый старик?
– Не он – тот, кто от него пострадал. Не часто к моим слугам взывают дети, а всё, что можно назвать редкостью, развлекает меня. – Свет соскальзывал с лица тёмного бога, преломлялся вокруг, не решаясь коснуться белой кожи, словно озарённой звёздами иного мира. – Но кто же в Йоль является в чужой дом без подарка? Разве что колядующие, а меня таковым не назвать. – Улыбка коснулась губ тонких и бледных, как лезвие клинка. – Прежде чем завершить то, ради чего вы собрались под этим кровом, я вручу дары… каждому из вас.
Повелитель Кошмаров воздел узкую ладонь к потолку, и тот снова исчез, поглощённый тьмой. А когда тьма расступилась, то несла с собой цвета иного места – и времени.
Видение длилось несколько мгновений, но Гэбриэл успел разглядеть захламлённую комнату роскошного особняка, погружённую в полутьму, заставленную сундуками и чемоданами с неразобранными вещами. И себя: постаревшего лет на двадцать, в непривычном щегольском облачении – так одевался Льюис. Он сидел прямо на полу и хлестал абсент прямо из бутылки, пока на губах его стыла такая кривая, такая горькая усмешка, какую даже язвительный Гэбриэл никогда не мог вообразить на своём лице; и в мерцании одинокой свечи он, постаревший, смотрел на портрет Линнет, его прекрасной Линнет – по-прежнему юной, в полном цвете