– Он же меня тоже оформлял, за пару дней до тебя, получается, – продолжал мой друг-домушник. – Пока меня записывал, рассказал, что за два часа до этого к нему привели человека на оформление. Так этот лось при задержании весь патруль раскидал, чуть ли не ногами, потом вырвался от них и побежал. – Иван поставил кружку на стол и откинулся, покачиваясь, на стуле. – Его минут за десять поймали снова, привели в чувство понятными методами, притащили в изолятор. Так наш капитан заявил: «Я этого боевика брать не буду, неизвестно, чего от него ждать», – и приказал патрулю его вывести и отпустить на все четыре стороны. Патруль, думаю, не понял такого после своей работёнки! – Он засмеялся своими золотыми коронками.
– Получается, они грубой силы боятся, даже когда все при оружии? – Я был впечатлён историей. Вспомнил себя, блеющего: «Дайте позвонить…»
– Конечно, – Иван брякнул по столу кружкой с недопитым чаем, – так всегда работает: силу уважают и боятся даже те, кто в погонах. Хрен знает… Лучше б я боевиком стал.
* * *
Наступил момент, когда я поймал нас на обсуждении еды!
Иван рассказывал, как с очередного «заработка» он мог пару месяцев не париться о финансах и ежедневно приносить домой колбасу, сыр, фрукты, любой хлеб, понятное дело. Местного вина всегда было вдоволь, никто всего и не выпивал. Ему готовили борщи и жарили котлеты.
Любимым же блюдом у него было мясо по-адмиральски. Большой кусок говядины, под килограмм или полтора, отмачивался в уксусном соусе и затем протыкался со всех сторон ножом. В отверстия закладывались нарезанные длинные бруски сала, мясо перчилось и солилось. Затем всё это час жарилось в закрытой кастрюле в печке под плитой.
Я же делился с ним тем, какие вкусные ел в детстве сырники – их готовила мать, и в нашей семье, к слову, их всегда называли творожниками. А в середине восьмидесятых был период длиною в несколько лет, когда меня буквально каждую субботу, вручив рубль, посылали в кулинарию за килограммом дрожжевого или пельменного теста – какое будет в продаже. По пути домой я, отщипывая тёплую пахучую массу из полиэтиленового кулька, съедал, думаю, граммов пятьдесят, если не все сто!
Если в магазине было дрожжевое, мы всей семьёй делали из него пирожки или беляши. Жарили по-уральски, крепко, на сковороде. Если попадалось пельменное – делали чебуреки, тоже великолепно!
А пельмени у меня лепила бабушка, и всегда в один заправляла копейку: кому попадётся, тот самый счастливый! Во-первых, с таким трюком все жевали пельмени очень вдумчиво, чтобы не остаться без зубов, а во-вторых, почему-то эта копейка всегда попадалась мне, самому младшему за столом, и все меня с этим поздравляли. Я всё думал: какой же я удачливый! Ну не могла же она мне этот пельмень специально подкладывать?
Мы обсуждали и обсуждали эти гастрономические темы, и наши разговоры мне сильно что-то напомнили…
Блин, как же мы все ругали тогда Грека с его другом!
Я сам проклинал его мысленно за такие разговоры – соблазнительные, мучительные, вызывающие у слушателей ментальные страдания. А сейчас что происходит? Я сам с удовольствием перебираю с Иваном эти сумасшедшие, противоречащие нашему месту обитания и здравому смыслу кулинарные истории!
Конечно, позже, вспоминая эти беседы, я понимал, что человеческий разум хотя бы разговорами или снами пытается заполнить то, чего ему не хватает в реальной жизни. В таком общении ты мог поймать счастливый момент удовольствия от еды или даже ощутить виртуальную сытость, которая в реальности была недоступна.
Короче, не суди другого, вынес я в очередной раз, – ты можешь просто не понимать, что у него происходит. Дай время – удивишься и самому себе.
Глава 60
За такими разговорами и внешними событиями, чередующимися с моими внутренними погружениями, тянулись голодные дни – они казались бесконечными.
Подходила к концу третья неделя отсидки.
Я следовал выработанному личному режиму и давно перестроился на плановый месяц, так что никаких сюрпризов не ждал.
Первую половину срока я ещё думал, что кто-то с воли может выйти на связь с изолятором, предъявить какие-то данные, документы и освободить меня раньше. Затем эти фантазии успокоились. Я чётко осознал, что это моя личная история, я сам сюда вписался и исключительно самостоятельно буду и выбираться.
Никакой помощи ждать не нужно ещё и потому, что ей неоткуда прийти. Откуда моим друзьям или родителям знать, где я нахожусь? В последний раз я созванивался с матерью из Питера. То, что я где-то в Крыму, да ещё в каком-то изоляторе, выяснить просто невозможно.
После освобождения я узнал, что примерно в это время моя мать обратилась в милицию, и меня, как пропавшего, объявили в федеральный розыск. По России разослали мою фотку и описание. Возможно, это бы даже помогло. Но только если бы я находился не на Украине.
* * *
Думаю, мои родители могли бы вспомнить одну давнюю историю, от которой берёт начало моя тяга к путешествиям да и к приключениям на грани фола.
К слову, без посторонней помощи в тот раз я вряд ли бы выкарабкался.
Представьте: мне восемь лет, я учусь во втором классе.
Мы живём на краю города, рядом с лесом. Школа тоже недалеко. Все с раннего детства гуляют в этом лесу летом и катаются на лыжах и санках зимой.
На улице ранний март, солнечный день, уральская весна – минус шестнадцать.
Мы с тремя друзьями: двумя моими одноклассниками и старшим братом одного из них, катаемся в этом лесу на лыжах.
Моя экипировка проста: валенки крепятся к деревянным лыжам резиновыми ремешками. В руках лыжные палки на вырост – чуть длиннее, чем нужно, но всё в порядке, кататься можно!
Край города. Через какое-то расстояние начинается настоящая тайга. Но нам не страшно, мы едем по знакомой трассе – три километра. Дистанция в самый раз для таких младшеклассников, как мы.
Трассы выделяются цветными пометками на соснах – для трёшки это зелёный цвет, мы знаем это хорошо.
Проезжаем мы трассу на отлично, возвращаемся на полянку, откуда все стартуют и где заканчивают. Я чувствую, что только разогрелся, – такой подъём и желание прокатиться ещё!
– Давайте ещё раз, – предлагаю я нашей компании. – Такой же круг или даже пять километров!
Старший брательник смотрит в небо и отвечает:
– Нет, солнце садится, мы домой. Идём с нами!
Я смотрю: да, солнце стоит низко. Но так хочется прокатиться, и