Страх превращает людей в животных.
— Это бред… — бормотал Мясоедов, речь монотонная, почти механическая, — Смерть… Мы чудом выжили после форпоста. Это был знак, знак, что нам повезло.
Он замолчал, сглотнул.
— А теперь… теперь нам точно конец.
Вокруг неслись голоса, десятки голосов, сотни. Все говорили одно и то же, разными словами, с разными интонациями, но суть одна:
— Мы умрём.
— Нам конец.
— Это всё.
— Нужно успеть связаться с родными.
— Написать письмо.
— Завещание.
— Мать не переживёт.
— Я не хочу умирать.
— Почему мы? Почему именно мы?
— Это несправедливо.
— Я не подписывался на это.
— Я хочу домой.
Возгласы, возмущения, вздохи, всхлипы. Паника летела со всех сторон, плотная, густая, осязаемая. Это было так… по-человечески.
Моё тело пыталось реагировать как толпа. Ладони вспотели, я чувствовал влагу, липкую, неприятную. Сердце барабанило в груди, ритм сбился. Ком встал в горле, мешал дышать, мешал глотать.
Казалось, что не хватает воздуха, хотя его было достаточно. Просто лёгкие не могли расшириться полностью, рёбра сдавливали их, диафрагма спазмировала.
Всё давило со всех сторон: толпа, дождь, темнота, неизвестность. В глазах плыло, зрение сузилось до туннеля. Периферия размылась, остался только центр, и даже он терял чёткость. В ушах зазвенело. Высокий, пронзительный писк, как от лопнувшей барабанной перепонки.
Мысли скакали. С одного на другое, без связи, без логики.
Страх — смерть — боль — побег — некуда бежать — ловушка — гиганты — разорвут — съедят — больно будет — очень больно — не хочу — не хочу — не хочу —
Стоп!
Я сосредоточился на своей силе Титана. Нырнул в себя, туда, где человеческие эмоции не достают. Туда, где живёт холодная, безжалостная суть того, кем я был тысячи лет.
Выпустил её. Четыре процента мощи потекли по телу. Волна холода прошла от груди к конечностям, вытесняя жар паники, вытесняя страх, вытесняя слабость.
Встретились две сущности. Человек и Титан. Слабость и сила. Страх и презрение. Началась борьба. Титан раздавил человека. Дыхание выровнялось. Сердце замедлилось до семидесяти ударов. Ладони высохли. Ком в горле рассосался, зрение восстановилось, мысли упорядочились.
Всё это заняло три секунды.
— Ты защитишь меня? — прозвучало где-то рядом.
Женский тон, тихий, неуверенный, с придыханием.
Я не обратил внимания, был полностью сконцентрирован на себе, на балансе между двумя сущностями в одном теле.
Зачем переживать, если ничего нельзя изменить? Зачем бояться, если исход предрешён?
Людишки — странные существа. Они боятся смерти больше всего на свете, но при этом не ценят жизнь. Тратят её на всякую ерунду и суету.
Саша продолжал что-то бормотать на ходу, слова терялись в общем гуле, я не вслушивался. Катя вдруг вцепилась в мою руку. Её пальцы впились мне в бицепс так, что побелели костяшки. Ногти царапнули кожу через ткань формы.
Она не смотрела на Сашу, она смотрела на меня. И в её взгляде не было романтики, только голый, циничный расчёт и животный ужас.
— Ты защитишь меня? — повторила она.
Речь стала тверже, увереннее.
Так вот кто это говорил?
Остановился и посмотрел на неё.
Форма промокла насквозь, прилипла к телу. Грудь хорошо очерчена, талия узкая, бёдра широкие. Неплохое тело для размножения. Она смотрела на меня снизу вверх, прижималась грудью к моей руке, демонстративно, открыто.
— Я сделаю всё, что ты хочешь! — зашептала она, — Всё, Володя! Хочешь сейчас? Хочешь потом? Я буду стирать, готовить, греть постель. Буду делать что угодно, в любой позе. Сколько захочешь, когда захочешь. Только не бросай меня там!
Саша резко остановился, словно в стену врезался. Обернулся и посмотрел на девушку. Лицо исказилось.
— Катя! — голос сорвался, стал тонким, — Ты чего?..
Он не договорил, не смог.
— Отвали! — она даже не повернулась к нему, — Я хочу жить! Слышишь, Мясоедов? Жить!
Она наконец повернула голову, метнула в него взгляд, полный ненависти, презрения и злости.
— Ты слабый! Ты сдохнешь первым! А с ним… — она снова посмотрела на меня, — с ним у меня есть шанс.
— Ты же не такая… — Саша моргал, не веря своим ушам.
Губы дрожали, руки повисли плетьми, плечи опустились.
— Ты ничего обо мне не знаешь! — она снова повисла на мне.
Прижалась ещё сильнее, вжалась грудью в бицепс, провела рукой по моей груди, медленно, демонстративно.
— Володя, пожалуйста…
Самки тянутся к альфе в момент опасности. Это инстинкт, противно от того, как легко ломаются эти людишки. Сегодня она готова раздвинуть ноги перед первым встречным, лишь бы выжить. Вчера она улыбалась Саше, смеялась над его шутками, давала надежду.
Я резко дёрнул рукой. Её пальцы разжались, не удержались. Катя пошатнулась назад, поймала равновесие.
— Володя… — она облизнула губы, — Хочешь сейчас, пока ещё есть время?
Не знаю, может, в её голове это должно было выглядеть сексуально или соблазнительно. Но вышло жалко и отчаянно.
— Нет, — покачал головой.
— Прошу! — она бросилась ко мне снова.
Руки вытянула вперёд, пыталась схватить за форму.
Отошёл в сторону. Её руки сомкнулись на пустоте.
— Умоляю! — речь сорвалась на крик.
Она упала на колени, прямо в грязь, прямо в лужу. Вода брызнула во все стороны, забрызгала её лицо, обмундирование.
Сложила руки перед собой, как в молитве:
— Я буду хорошей! Обещаю! Я всё сделаю! Всё, что скажешь!
Несколько прохожих остановились. Я посмотрел на неё сверху вниз.
— Пошла вон, — спокойно сказал.
— Но я… — она осеклась.
Наткнулась на мой взгляд и замолчала.
— Я сказал… вон, — повторил медленно, чеканя каждое слово, — Ищи другого защитника.
Катя замерла, потом медленно поднялась. Грязь стекала с колен, оставляя тёмные пятна на форме. Заплакала, слёзы смешались с дождевой водой, потекли по щекам.
Странные существа, эти людишки. Я же сказал ей. Что она не в моём вкусе, что я не герой, которых они так любят в своих сказках. Но видимо, до муравьёв не доходят их же слова. Те самые слова, которыми они так любят пользоваться. Мои действия служат только одной цели — мне. И если кто-то встаёт на пути — я сметаю его.
Я толкнул