Зазвонил телефон. Ножницкий снял трубку.
— Хорошо. Сейчас зайду, Леонид Давыдович, — и вышел из кабинета, попросив Кочубинского подождать его. Едва Ножницкий вышел, Кочубинский поздравил Струнова и Верхоланцева.
— Молодцы, что говорить! Не кого-нибудь взяли — Тишина. Ножницкий, наверное, на седьмом небе от радости!
— Я-я думал, он сразу возьмется за Тишина, — высказал свое удивление Струнов.
— Ну, что вы! — возразил Кочубинский. — Если бы фигура была помельче, тогда, конечно, надо допрашивать немедленно, тепленького, пока он еще растерян, не собрался с мыслями. А Тишин — другого поля ягода. Возьмите его сейчас на допрос, результат будет один — молчание либо отрицание всего и вся.
— Да-а… — согласился Струнов. — А уж если такой скажет сразу «нет», то будет стоять на этом до конца.
— В том-то и дело. У Тишина известный престиж в преступной среде, а «ноблес оближ» — положение обязывает, войти с ним в контакт не так-то просто…
— А если намекнуть ему — от тебя, мол, зависит — жить тебе или нет? — предложил Беззубов. — Нечего с преступниками церемониться. Они нам врут? Врут. А нам чего стесняться? Пообещать жизнь, взять все показания, а потом и к стенке ставить можно!
Эту тираду прослушал и Ножницкий, появившись в дверях кабинета.
— Нет, нам такие методы не подходят! Ответственность на нас сейчас очень большая. Тишина-то взяли, а шайка его на свободе. И каждый день для нее — выигрыш. Разбегутся бандиты в разные стороны, затаятся — ищи-свищи! И заставить Тишина говорить очень непросто…
Ножницкий в раздумье зашагал от стола — к двери, от двери — к столу.
— Сейчас он будет в благородство играть, дружков выгораживать. Пусть и поймет, что надеяться ему не на что, а все-таки станет тешить себя мыслью — есть, мол, кому отомстить за меня.
Николай Леонтьевич остановился у стола, взял коробку спичек, закурил и заговорил медленно, словно размышляя вслух:
— Я вот сейчас вспоминаю тех бандитов, которых мне довелось видеть. Взять хотя бы Котова — убийцу ста шестнадцати человек, или Мишку Культяпова, на совести которого было сто сорок жизней. Это были убийцы, помнившие еще царскую каторгу, дикие, звероподобные, ни одного дня, что там дня — ни одного часа не трудившиеся. С ними был возможен один разговор — пуля.
— А Тишин разве лучше их? — перебил начальника Беззубов. — Я считаю — хуже! Те жили в другое время, в годы НЭПа, когда махровым цветом цвели разного рода хозяйчики с их лозунгом «обогащайся!». А Тишин предает Родину сейчас, в годы величайшей перестройки. Какое ему дело до Днепрогэса, Магнитки, Кузбасса? Одна цель у него — пожить в свое удовольствие, вдоволь покутить…
— Да, но вы забываете, что Тишин не из хозяйчиков, а из крестьянской семьи… А потом он три года служил в армии, да не просто солдатом, а старшиной был, значит, других воспитывал. И неужели он совсем забыл то время, когда Родина дала ему оружие и сказала: «Защищай!»? Я думаю, — уверенно закончил Ножницкий, — надо сегодня же послать письмо командиру части, где служил Тишин!
На другой день Ножницкий приказал привести Тишина на допрос.
— Можете присутствовать, — сказал он Верхоланцеву.
Бориса удивило, что на столе начальника не было никаких папок, не лежало ни одной бумажки. Только пачка хороших папирос.
Борис знал, что некоторые следователи садят допрашиваемого на стул в значительном отдалении от стола, чтобы он не мог читать документы, лежащие на нем. Ножницкий же поставил стул ближе, видно, ему хотелось, чтобы разговор был более доверительный.
Привели Тишина. Он был выбрит, аккуратная повязка придерживала не подстриженные, вопреки тюремным правилам, волосы.
— Узнаете? — спросил Николай Леонтьевич, глазами указывая Тишину на Верхоланцева.
— Узнаю, — усмехнулся бандит. — Познакомились… Еще немножко, и на свете уже не было бы такого красивенького молодого человека, — он, не торопясь, оглядел Бориса с ног до головы. — Моя ошибка, что пошел с ними. Сразу надо было стрелять, на улице. Чей выстрел первый — тому и на свете жить.
Ножницкий ухватился за этот доморощенный афоризм:
— Так было и с участковым, по этому принципу?
— И с участковым, и с другими. Я всегда стрелял первый, — гордо ответил бандит.
С первых же слов Верхоланцев почувствовал, что арестованный не столько старается оправдаться или скрыть совершенные им преступления, сколько сохранить независимый вид, объяснить, почему он попался.
— Я бы живым никогда не дался. А тут подумал, что милиция задерживает меня случайно. Ну и, конечно, не рассчитал, что у вас такие ловкие ребята, — добавил бандит любезно.
Ножницкий слегка намекнул, что о прибытии Тишина было известно, как и кое-что другое, поэтому ни о какой случайности речи быть не может.
— На деле хотели взять?
— Ну, зачем же рисковать? Мы-то вас хорошо знаем.
Ножницкий постепенно свел разговор к биографии Тишина.
Борис слушал и пытался понять, почему обыкновенный крестьянский парнишка стал бандитом. Сейчас Тишину 30 лет. Значит, почти вся его сознательная жизнь прошла при Советской власти. Так чем же его не устроила эта власть, почему он встал на путь нарушения всех и всяческих законов? Видно, причина в том, что родился он в зажиточной семье, которая не подверглась раскулачиванию, но была крепко напугана происшедшим. В семье он слышал проклятия в адрес активистов, «коммунистов голоштанных», пожелания им всяческих бед.
С детства Тишин довольно много читал, особенно любил книги авантюрного жанра. Они пробудили в нем мечты о яркой, интересной жизни и чуть ли не ненависть к своей захудалой деревушке. Мальчишкой Тишин сдружился с деревенским вором Стукаловым и стал принимать участие в разных мелких кражах. Выпивки, бесшабашное веселье прервал призыв в армию. Службу Тишин проходил в Ленинграде. Город поразил его, захотелось после армии остаться здесь, но устроиться с работой, с жильем оказалось трудно. Вернулся домой и затосковал еще больше. Тишин, как и его родственники, не видел перспектив в единоличном хозяйстве («Не даст Советская власть развороту хозяину»), а в коллективизацию не верил («Не заставить крестьянина жить так, как он не хочет»). Да и ему ли, считавшему своим идеалом графа Монте-Кристо, копаться в поле? Снова спелся Тишин со своим старым дружком Стукаловым, только мелкая воровская добыча была ему теперь не по масштабу. Начали красть скот, хлеб. Подчинив своему влиянию нескольких соучастников мелких краж, Тишин перешел к настоящим ограблениям. Район его деятельности расширился. В банде закрепилось четыре человека, появились обрезы от винтовок, а затем и наганы. Местные милицейские органы с ног сбились, но ни выследить, ни, тем более, обезвредить банду были не в силах.
Тишину понравилось совершать быстрые и очень удачные налеты на районные почтовые