— Главаря мы арестовали, но на свободе осталась вся банда. Поэтому пришлось вести еще дополнительную работу, — продолжал тем временем Ножницкий, но его прервал Беззубов.
— Чего убеждать бандита?!
Ножницкий сердито сверкнул глазами и повысил голос:
— Вы не понимаете требований сегодняшнего дня в борьбе с преступностью! У нас идет борьба за идеологию человека. Классовый враг еще не разбит, и даже такие, как Тишин, становятся его знаменем. Крупнее этого имени и авторитетнее сейчас в уголовном мире нет. Поэтому-мало поймать и уничтожить его, надо заставить его осудить свою жизнь, и мы этого добились, он стал нашим союзником. Тишин написал письмо своему дружку Стукалову. Начинается заключительный этап операции. — И Николай Леонтьевич изложил свой план задержания банды.
Струнов встал и, сильно заикаясь, попросил слова. Но в это время поднялся и вышел к столу Вуль.
— Не надо обижаться и рассматривать наши совещания как судилища, — сказал он мягко, обращаясь к Струнову, — мы просто вместе во всем разбираемся и извлекаем для себя уроки. Я считаю, что инициативу нужно поощрять, и не вижу большой ошибки в том, что Струнов и Верхоланцев завели бандита в подъезд. Сами подумайте, что бы могло получиться, если бы на выручку Тишину бросился какой-нибудь доброхот из прохожих? Народ у нас очень сердобольный — откуда знать, что происходит задержание опасного бандита, на лбу у него ничего не написано… Сотрудники наши рисковали жизнью и держались стойко до конца. Наш молодой товарищ допустил кое-какую оплошность — это дело для новичка почти неизбежное. Пусть эта схватка послужит ему уроком на будущее. А пока что объявляю благодарность Струнову и Верхоланцеву с выдачей месячного оклада.
Лицо Бориса залилось краской — он, ожидавший все время нагоняя, был ужасно смущен таким поворотом дела.
В операции по ликвидации банды Тишина Борис должен был, в очередь с другими, наблюдать за одним из домов, куда могли явиться бандиты.
Было лето, но в предутренние часы холодило. Ежась в рубашке, Борис вышагивал по улице, посматривая на темные окна дома. Сто шагов вперед, сто шагов обратно. О многом передумаешь в длинные часы ожидания. Больше всего думалось о службе. Пусть он систематически недосыпает, пусть у него не остается времени ни на что, кроме работы, да его это и не тяготит нисколько. Ведь подумать только, как наполненно, как интересно он живет, какая смена людей, событий! А чего стоит гордое сознание того, что тебе вместе с твоими товарищами вверена охрана жизни, чести и имущества москвичей!
Рассвет подкрадывался неслышно, восточный край неба принял какой-то бежевый оттенок. Солнца еще не было, но облака уже выдавали его приближение — они становились малиновыми. «Словно остывающая сталь», — подумалось Борису, и сейчас же мысли привели его в депо. Он проработал там недолго, но не забыл и, наверное, никогда не забудет радости и гордости, которые ощущал, когда нес мастеру первый сделанный им кронциркуль. Он был отшлифован до блеска и, казалось, сконцентрировал все солнечные лучи. До чего же приятно сознание, что ты сам, своими руками можешь создавать нужные людям вещи, и что бы с тобой ни произошло, в твоих руках — ремесло, умение.
Борис вспомнил, как однажды при нем к Ножницкому пришел помощник уполномоченного Пятков.
— Увольняйте, — просит. — Не могу больше.
— Что так?
— Да разве это работа? Ведь часами сидишь в засаде, а за это время сколько вещей полезных сделать можно.
— Вон куда вы со своими рассуждениями зашли! Да разве же мы своей работой не приносим никакой пользы?
— Приносим, конечно, только ведь когда еще результат-то своей работы увидишь! Может, через десять лет. А я на заводе привык каждый день своему труду радоваться. Сделал винт, да еще так, что на отличку — это ли не радость? Я в своем цехе, знаете, в каком почете был? Я же сорт стали прямо по запаху узнаю. Что ни год — то и следующий разряд мне присваивали. У меня же высокая квалификация в руках, а тут Лугин меня «фраером» зовет, никудышным считает. Да я и правда не подхожу для этого дела — не могу каждый день боль да кровь видеть…
— Вас, Пятков, рабочий класс послал, чтобы вы помогли навести порядок в нашем советском доме. Большое доверие вам оказали товарищи. Но, конечно, если сердце к работе не лежит, хороший уполномоченный из вас не получится. Придется вас отпустить, хоть я и сожалею об этом — такие, как вы, люди — работящие, честные — очень нужны нам… Жаль, очень жаль, что не сумели мы приохотить вас к нашему делу…
Борис оказался наследником Пяткова — ему от него достался служебный значок. Это был синий эмалированный треугольник, в центре которого был изображен глаз — так сказать, недреманное око. По сторонам треугольника слова: «Московский уголовный розыск». Значок прикреплялся к тыльной стороне кармана гимнастерки или лацкана пиджака, а снаружи маскировался каким-нибудь распространенным значком, хотя бы осоавиахимовским. Кроме значка, к Борису перешел и револьвер Пяткова. Это был укороченный «офицерский» наган, хорошо умещавшийся в заднем кармане.
Борис с первых же дней с какой-то восторженной радостью вошел в эту атмосферу общих тревог и забот, и для него не было других интересов, не было ничего важней его работы. С одинаковым удовольствием и рвением выполнял он и большие и маленькие поручения. Вот сейчас он уже который час вышагивает по тротуару, скоро, наверное, его сменят, но он не будет досадовать и думать, что часы дежурства прошли зря, нет, он знает, что так надо.
Вдруг Борис остановился. По противоположной стороне улицы шли три человека, всматриваясь в тускло освещенные номера домов. Борис неслышно юркнул за угол. Вот шедшие стали переходить улицу, направляясь прямо к дому, у которого дежурил Борис. Впереди шел невысокий мужчина — теперь его стало хорошо видно: лет, примерно, тридцати, в грубошерстном пиджаке, в сапогах, с остренькой бородкой — этакий мужичок-середнячок! Два других — типичные деревенские парни, схожие друг с другом и ростом, и одеждой, совсем молодые, наверное, и в армии еще не служили! У переднего за плечами виднелся серый мешок.
Не было сомнений, что это Стукалов со своими подручными. Сейчас они войдут во двор. Сразу все или кто-то останется на улице? Нет, вошли все, предварительно осмотревшись. Борис торопливо, но тихо постучал в окно. Занавески слегка колыхнулись — значит, его сигнал принят.
После этого Борис осторожно заглянул во двор — там