У ворот МУРа обычно толпились люди, принесшие передачу или ждавшие пропуска. Вчерашний постовой кивнул, как старый знакомый, когда мимо него прошел Борис, конвоирующий преступника в наручниках.
Борис провел Романова в кабинет Кочубинского, снял с него наручники и велел писать показание.
Романов написал, что об убийстве сперва не думал, что мысль эта возникла внезапно, когда Селезнев расхвастался своим успехом у одной общей знакомой. Уверял, что драка была обоюдной, что Селезнев сам хотел нанести ему удар, но Романов замахнулся топором и опередил его.
Писал Романов хорошим почерком и довольно витиеватым слогом, заключая написанное просьбой о снисхождении. Тут перечислялись несчастные родственники и упоминались тяжелые материальные условия.
На другой день Кочубинский поручил Верхоланцеву взять показания у отца убитого. Борис считал, что интересно допрашивать преступников, а сбор остальных показаний — дело скучное и, пожалуй, мало полезное. Поэтому он решил с этим заданием разделаться как можно быстрей, чтобы присутствовать при допросе Романова.
Даже забыв предложить присесть пожилому, просто одетому человеку, Борис торопливо проставил в бланке анкетные данные и протянул его Селезневу:
— Пишите все, что знаете.
— Все, что знаю… Я знаю, что нет больше сына моего… нет его больше в живых… — и такой болью повеяло на Бориса от этих слов, что он устыдился своего равнодушия и поспешности.
Верхоланцев вскочил, неловко взял Селезнева под руку и усадил на стул.
Селезнев начал говорить будто бы спокойно, словно размышляя вслух, а Борис взялся за перо и, от смущения не глядя на несчастного отца, стал записывать его показания…
— Раньше Саша такой смирный да ласковый был, все, бывало, дома сидит… По хозяйству что ладит или читает. Читать он очень любил. А как свозжался с Ванькой, ровно подменили парня. Тот пировал без совести. Что на нем — только и имения. Из дому все распродал. С работы его прогнали за пьянку. Ждет, бывало, Сашу у калитки, чтобы на его счет поживиться. И Саня наш уже пьяный стал приходить. Я еще стращал, что пойду в постройком жалиться. Как уходил в останный раз, я видел, что Ванька опять на улице маячит. Попросил Сашу: «Не ходи, сынок, не пируй». А он: «Ладно, я скоро», а сам смотрит искоса — не ушел ли его дружок. И вижу — плащ берет, а дождя и в помине нету. «Зачем?» — спрашиваю, а он только рукой махнул.
Ночь — нет, день — нет. Я — к Ваньке. У того дом на замке. Сел я на бревнышках во дворе и начал ждать. Допоздна сидел. Темно уж совсем стало. Явился пьяный, еле на ногах стоит. «Где Сашка?» — «Не знаю. Ты, отец, не приставай. Мы с твоим Санькой поссорились, две недели не видимся!» Я говорю: «Это какие же две недели?! Вчера вместях были, сам видел!»
Ничего он мне не сказал больше. А на другой день люди рассказывают, что в клубе он был в Сашиных часиках, деньгами хвастался. Пошел я опять его искать. Нашел в огороде — спит. Растолкал я его, а он шуметь на меня давай: «Ничего, мол, не знаю, отвали, пустой шкалик!» — «А часы Сашины у тебя почему?» — спрашиваю. Тут он притворился, будто снова заснул. А я уж не отступился. Ванька — он ведь на примете в деревне — озорник да пьяница. Покликал я соседей, свели его в участок. Про часы он там отрекся — врут, мол. Тут ему — личную ставку. Ну, он видит, что заврался, тогда нахальничать стал, дерзить. «Часы мне, — говорит, — сам Сашка дал пофорсить» — «А Сашка-то где?» Да… Ну, дальше — больше, я одно прошу: «Покажи, куда дел, дай хоть похоронить-то по-хорошему…» Ну вот теперь и раскрылось все. Да за что он его убил?
Борис, преодолевая щемящую жалость, задавал Селезневу требуемые следствием вопросы: какие именно вещи были взяты Романовым у убитого, их стоимость. Что значили эти вещи по сравнению с огромным человеческим горем?
Селезнев подписал показания, даже не прочитав их. Сказал только:
— У других сыновья на войне гибли или там на стройках под балкой какой-нибудь, а моему судьба выявилась под топор попасть! За что нам с матерью такая казнь?!
И впервые Борис подумал, что его служба — это не только опасные засады и эффектные задержания, это также и чья-то боль, чьи-то слезы, о которых не забудешь.
Позднее выяснилось, что первое показание Романова было ложным. Он убил своего приятеля сонным, накинув предварительно на лицо его платок. Это выявило заключение медицинского эксперта: удар был нанесен человеку, лежавшему на спине, а в ране обнаружили клочки материи.
Но Романов признался во всем только тогда, когда ему предъявили показания отца Саши Селезнева. Вероятно, он боялся очной ставки.
Следствие было закончено, и Верхоланцеву поручили подшить дело Романова. Казалось бы, что тут хитрого — ровно загнуть листы по краям и аккуратно вкладывать один в другой. А подшил и увидел, что нитками так прихватил текст, что добрую треть его и не прочитать. Несколько раз перешивал Борис бумаги, все поля шилом продырявил. Ну, ладно, ведь не в писаря же готовится!
И все-таки пришлось пережить неприятные минуты, когда Кочубинский взял подшитое им дело и потряс над столом. Оно мигом взъерошилось, листы рассыпались, стали видны нитки и разорванные шилом протоколы.
— Расшейте, — сказал старший уполномоченный, — и делайте как следует.
Просидев несколько часов, вымазавшись клеем и чернилами, Верхоланцев наконец подобрал том, вмещавший около ста листов.
Шли дни. После окончательного переезда на Петровку в одной из комнат, которые дали седьмому отделению, выделили стол и Верхоланцеву. Но чаще всего он находился в кабинете Кочубинского, присутствовал при допросах, вел протокол. Выполняя поручения Кочубинского, он ходил то в НТО, то в оперативную часть, ездил за нужными следствию лицами. Работы хватало, но это была еще не та работа, которая интересовала Бориса. По-прежнему он с завистью смотрел на оперативников, мечтая подружиться с ними. Правда, он уже не воображал, что они ночью ходят по притонам в темных очках и с фальшивыми бородами и пачками хватают опасных преступников! Они были простыми, веселыми ребятами, особенно Вася Урынаев, но постоянно занятыми: выезды на места происшествий, задержания, аресты. Разговоры ребят, шутки, подтрунивание друг над другом во многом еще были непонятны новичку Борису. Самый младший по стажу работы Лугин работал в седьмом отделении почти пять лет.
Ножницкого Борис побаивался. Это объяснялось не служебным положением, а большим авторитетом Ножницкого не только в седьмом отделении, но и вообще в МУРе.
Борису казалось, и не без