Поколения шиитского духовенства, ответившего на неумеренность прошлого века отстранением улама, отказом от закона Хоменеи и его последователей, передачей власти народу и уходом в парадоксы современности. Особым интересом Садека, его страстью и вдохновением в теологии являлась программа переоценки эсхатологии и космологии. Тут же, в башне из белой обожженной солнцем глины, на бесконечной равнине, что существует лишь в воображаемых пространствах звездолета размером с банку из-под безалкогольного напитка, священник проводит свои процессорные циклы в созерцании одной из самых злобных проблем, когда-либо возникавших перед муджтахидом, — парадокса Ферми.
(Однажды Энрико Ферми обедал, а его коллеги обсуждали возможность заселения других миров высокоразвитыми цивилизациями. Если они где-то там есть, почему до сих пор не наведались в гости? — заметил итальянский физик.)
Садек заканчивает свои вечерние молитвы почти в полной тишине, затем встает, потягивается, как обычно, и покидает маленький уединенный дворик у подножия башни. Калитка — кованое железо, согретое солнечным светом, — слегка скрипит, когда он открывает ее. Взглянув на верхнюю петлю, он хмурится, желая, чтобы она была чистой и целой. Лежащая в основе среды физическая модель признает его контроль: тончайший красный ободок вокруг оси петли становится серебристо-свежим, скрипы прекращаются. Закрыв за собой ворота, Садек входит в башню.
Он взбирается тяжелой, ровной поступью по винтовой лестнице, извивающейся все выше и выше над ним. Узкие щелевидные окна тянутся вдоль внешней стены лестницы. Через каждое он зрит другой мир. Там, снаружи, наступила ночь — в месяц Рамадан; и в вышине — зеленое туманное небо, и слишком близко — горизонт. Садек тщательно избегает мыслей о последствиях этого многообразного пространства. Идя от молитвы, от чувства священного, он не хочет терять свою близость к вере. Он и так достаточно далеко от дома, тут есть о чем подумать. Он окружен странными и любопытными идеями, затерянными в разъедающей пустыне веры.
На верхней площадке лестницы Садек подходит к двери из старого дуба, окованной железом. Ей тут не место: это культурная и архитектурная аномалия. Ручка представляет собой петлю из черного металла. Садек смотрит на нее так, словно это голова аспида, готового ужалить. Тем не менее он протягивает руку и поворачивает ручку, переступая порог в сказочный дворец.
Все нереально, напоминает он себе. Не более реально, чем мираж, вызванный одним из джиннов «Тысячи и одной ночи». Тем не менее он не может удержаться от улыбки — сардонической улыбки самоуничижительного юмора, смягченного разочарованием.
Похитители Садека пленили его душу и заперли ее — его самого — в очень странной тюрьме, храме с башней, что поднимается до самого рая. И то, что находится в башне, — классическая литания средневековым вожделениям, просто-таки сущность, выделенная из литературы пятнадцати столетий: дворы с колоннами, прохладные бассейны, выложенные богатой мозаикой, комнаты и залы, набитые всеми вообразимыми предметами роскоши из пассивной материи, бессчетные пиршественные столы, терзающие его аппетит, и дюжины прекрасных не-женщин, жаждущих утолить любое его желание. Садек — просто мужчина, и желаний у него много, но он не смеет позволить себе поддаться искушению. Я не умер, рассуждает он, поэтому как я могу быть в раю? Следовательно, это должен быть ложный рай, искушение, посланное, чтобы сбить меня с пути истинного. Возможно. Если только я не умер, потому что Аллах, мир Ему, считает человеческую душу, отделенную от тела, мертвой. Но если это так, разве выгрузка не грех? В таком случае это не может быть рай, потому что я грешник. Кроме того, вся эта затея такая ребяческая!
Садек всегда был склонен к философским исследованиям, и его ви́дение загробной жизни более разумно, чем у большинства людей, включая идеи, столь же сомнительные в рамках ислама, как идеи Тейяра де Шардена для католической церкви двадцатого века. Если в его эсхатологии и есть какой-то ключевой признак ложного рая, то это семьдесят две безмозглые прекрасные гурии, ждущие своего часа. Из этого следует, что на самом деле он не может быть мертв.
Сам вопрос о реальности настолько неприятен, что Садек поступает так, как каждую ночь: беспечно шагает мимо бесценных произведений искусства, торопливо пробирается по дворам и коридорам, не обращая внимания на ниши, в которых голые супермодели лежат, широко расставив ноги, взбирается по лестнице — пока не оказывается в маленькой комнате без мебели с единственным высоким окном. Там он сидит на полу, скрестив ноги, медитируя, не в молитве, а в более сосредоточенном рассуждении. Каждую ложную ночь (ибо невозможно выяснить, как быстро проходит время вне данного кармана киберпространства) Садек сидит в думах, борясь с демоном Декарта в одиночестве своего собственного разума. И каждый вечер он задает себе один и тот же вопрос: могу ли я сказать, что это — самый настоящий ад? Ежели нет — как мне отсюда сбежать?
Голос-призрак говорит Эмбер, что она мертва уже почти треть миллиона лет. Она была восстановлена из хранилища — и снова умерла — множество раз за этот промежуток времени, но она не помнит об этом; она — ветвь от главной ветви, и другие ветви умерли в одиночестве.
Воскрешения сами по себе не внушают Эмбер чрезмерного беспокойства — она ведь рождена в эпоху пост-человеческой морали. Более того, кое-какие аспекты повествования о собственной участи кажутся ей до смешного неубедительными: с таким же успехом ей могли сказать, что ее накачали наркотиками и привезли сюда, не уточнив, самолетом, или поездом, или вовсе автомобилем.
Ее не смущают заверения голоса, что она далеко от Земли, а если точнее — примерно в восьмидесяти тысячах световых лет. Выгружаясь через роутер на орбите Хёндай +4904/-56, она понимала, что идет на риск, может попасть куда угодно, а то и вовсе в никуда. Ей кажутся сомнительными слова о том, что она все еще в световом конусе своей отправной точки. Из исходной передачи SETI однозначно следовало, что сигналы в сети роутеров — самовоспроизводящихся коммуникаторов на орбитах встречающихся в Галактике повсеместно коричневых карликов — передаются мгновенно. Она почему-то ожидала, что к этому времени окажется гораздо дальше от дома.
Несколько больше ее настораживают утверждения призрака о том, что человеческий фенотип вымер по меньшей мере дважды, что планета его происхождения неизвестна и что Эмбер — практически единственный человек, оставшийся в публичных архивах. В этот момент она, до поры дувшая на стакан в попытках охладить кофе, вступается:
— Что-то здесь не так! Вы же сами говорите — я умерла! — Здесь