Я начинаю говорить, пока она устраивается в кресле напротив. С моих губ срывается:
– Пожалуй, такие истории случаются только в кино.
От этих слов мне становится лишь больнее. Слезы сами текут, я не в силах их остановить. Все, чего я хочу, – это оказаться дома. Медсестра мягко объясняет, что у меня эмоциональный шок и в таком состоянии покидать больницу нельзя. Сперва нужно пообщаться с психиатром. Она провожает меня в палату и протягивает телефон, чтобы я могла позвонить. Мне отвечает Поль:
– Каро, этот приступ – первый тревожный сигнал. Тебе нужна помощь. Постарайся успокоиться и немного отдохнуть.
В этот момент в палату входят два врача. Они предлагают мне ■■■■■■■■■■ – говорят, это поможет легче перенести консультацию. Через несколько минут после приема таблетки мое тело расслабляется. Я рассказываю о случившемся, но чувствую, как тяжелеют руки и ноги. Незаметно для себя я сползаю набок, заваливаясь на левую сторону – прямо как на тех двух фотографиях. Неловкость обжигает щеки. Я бормочу извинения за то, что оказалась в таком положении, но ничего не могу с этим поделать. Врачи объясняют: учитывая мое крайнее истощение, мне стоит остаться в больнице хотя бы до завтра. Я все слышу и понимаю, но поле зрения сужается, словно мир вокруг медленно растворяется. Неужели так же чувствовала себя моя мать в те страшные моменты?
Когда я просыпаюсь, тревога не отпускает – она становится только сильнее. Сильнодействующие препараты явно не для меня. Я теряю ощущение времени и пространства. Ни телефона, ни часов под рукой – я словно выпала из реальности. Мой язык будто омертвел, в ушах стоял гул, а я отчаянно пыталась собрать разбегающиеся мысли в кучу. В палату вошла медсестра и сухо сообщила, что мне ввели ■■■■■■■■■■, чтобы я расслабилась и отдохнула. Позже я узнала, что подобный препарат назначают при некоторых формах шизофрении.
– Вы еще слишком слабы, – добавила она. – Ваша нервная система перевозбуждена, и вам нельзя уходить. Проведите здесь хотя бы ночь, а утром вас осмотрит дежурный врач.
Нет, только не это. Стоит мне остаться взаперти, как явится отец. Он будет смотреть на меня, трогать, словно я его собственность, фотографировать меня, он приведет незнакомцев. Не дождутся. Я попыталась встать, но тело не слушалось, я оказалась пленницей собственной оболочки. Как же мне хотелось увидеть мужа! Медсестра, словно угадав мои мысли, сказала:
– Я позвонила ему. Он скоро приедет и привезет ваши вещи. Мы посадим вас в кресло и отвезем в другую палату.
Лифт показался мне стальной клеткой. Передвигаться по этому громадному зданию с тусклыми, выцветшими стенами было невыносимо страшно. До меня доносились крики, плач, стоны. В голове всплывали сцены из фильма «Пролетая над гнездом кукушки» [13] с Джеком Николсоном. Но это не фильм – это моя реальность.
Наконец я оказалась в новой палате. Живот скрутило от боли, по шее катились слезы. Меня попросили переодеться в белую рубашку, лежавшую на желтой подушке. И вдруг на пороге появился Поль. Волна любви захлестнула меня – как же мне хотелось броситься к нему, прокричать его имя! Но тело не подчинялось, а горло сдавило с новой силой. Поль разложил мои пижаму и сменную одежду, стараясь утешить:
– Каро, всего одна ночь. Я очень волнуюсь, никогда раньше не видел тебя такой потерянной.
Еду мне принесли в вакуумной упаковке. Какая гадость: даже суп не лез в горло, я могла лишь пить воду. Вечером дежурная медсестра вручила мне три разноцветные таблетки и велела сразу их принять. Я колебалась, опасаясь этих пилюль, меня хватило лишь на одну. Поль смотрел, как я погружаюсь в медикаментозный сон. Поцеловав меня и прошептав, что любит, он тихо вышел из палаты. Мои мысли кружились вокруг мамы, которая так и не пришла навестить меня. Около двух часов ночи я очнулась словно в тумане, таблетка еще действовала. За дверью мерцал слабый свет. Жажда сжигала меня изнутри, но кнопка вызова не работала. Шатаясь, я побрела к двери. В конце коридора ко мне подошел крепкий брюнет с фонариком и связкой ключей.
– Что вы тут делаете в такой час? – буркнул он.
– Хочу пить, – еле выговорила я.
После пяти минут бессмысленного разговора он обозвал меня сумасшедшей и, толкнув обратно в палату, с грохотом захлопнул дверь. Этот человек походил скорее на тюремного надзирателя, чем на санитара. Меня заперли среди душевнобольных. Нужно выбираться отсюда – сейчас на кону мой рассудок.
8 ноября 2020 года, воскресенье
Ранним утром меня разбудили вопли, доносившиеся из-за двери. Какая-то женщина кричала с отчаянием, и этот надрывный звук длился больше часа. Она повторяла псалмы на языке, который казался совсем чужим. Сквозь общий шум я различала, что изголовье ее металлической кровати ритмично стучит об стену. Не выдержав, я обратилась к медсестре. «Нам нужно дождаться врача, чтобы дать ей успокоительное, – ответила та. – Но не волнуйтесь, она привязана к кровати».
Ее слова вызвали во мне волну негодования. Как можно допускать такие страдания? Привязывать людей к кроватям, словно они пленники, неполноценные живые существа? К счастью, мне удалось вернуть свой мобильный телефон, и я тут же позвонила Полю. Срывающимся голосом я умоляла забрать меня отсюда. Он же, как всегда рассудительный, напомнил, что в этом нужно сперва убедить дежурного врача. Доктор явилась ко мне ближе к вечеру. Ее голос был тих, но в облике сквозила суровость инквизитора. Она внимательно следила за каждым моим жестом, испытывала мою способность связно изъясняться, спрашивала, не посещают ли меня мысли о самоубийстве. Наконец я решилась задать главный вопрос: как мне добиться выписки из этой больницы?
«Я хочу уйти отсюда. Мне нужна помощь, но не такая», – сказала я, стараясь говорить твердо. Тогда она перешла к теме лекарств. Но для меня сама мысль о том, чтобы принимать эти таблетки, была невыносима. Я пыталась объяснить, что именно насильственное введение сильнодействующих препаратов связано с моей травмой, они стали причиной, которая привела меня сюда. Я не хотела вновь оказаться под их влиянием. Ведь именно это и разрушило наши жизни. Однако врач настаивала, что мне необходимо пройти лечение в психиатрическом отделении городской больницы. Она выписала антидепрессанты и снотворное, я не стала спорить или пытаться прийти к компромиссу. Моей единственной целью было вырваться из этого места.
Оставшись наедине, я решила позвонить кузине, врачу-терапевту, живущей в провинции. Она знала о драме, развернувшейся в нашей семье, и была одной из немногих, кому я могла довериться.