И тут она разрыдалась.
Поль приобнял меня.
Возникшие невольно в моей голове образы казались безумными: моя мама на своей кровати, она с незнакомцем, а ее глаза закрыты, она совершенно обездвижена.
Я помню тебя за рулем нагруженного чемоданами черного Renault 25, когда мы отправлялись в отпуск. Ты шутил, включал песни Барри Уайта и кивал в такт музыке, повторяя припев, ты радовался этому моменту, как и мы все – твои дети, сидевшие на заднем сиденье. Теперь этот светлый образ разбился вдребезги. Отныне ты – омерзительный лжец, организатор оргий и невообразимо ужасный человек. Мама рассказывала мне, что ваш последний совместный завтрак не отличался ничем от прочих. Сложно вообразить, насколько больным лицемером надо быть, чтобы все эти годы разыгрывать иллюзию безмятежной жизни…
Мама положила трубку. Ей еще предстояли разговоры с моими братьями.
Я осталась с невыносимым чувством тяжести, которое перехватывало мое дыхание. Казалось, мне трудно устоять на ногах, и я оперлась на мужа.
Сама мысль о том, что мой отец сделал такое с моей матерью, казалась бредом сумасшедшего. Это было настолько жестоко, что я боялась рехнуться.
Это же уму непостижимо! А если бы моя мама умерла от передозировки? Если бы она не проснулась после очередной дозы?
И весь этот ужас длился с тех пор, как они переехали в округ Воклюз, когда мама вышла на пенсию, – то есть целых восемь лет!
Все это время мы жили в неведении. Я ничего не замечала. Она тоже. У нас не было ни малейших зацепок, никаких воспоминаний.
Все стиралось под действием тщательно подобранных доз лекарств. Я стала вспоминать и переосмысливать все наши разговоры с мамой, когда она, находясь словно в тумане, заговаривалась, путалась в происходящем. И все это время нас, ее троих детей, живущих более чем в семистах километрах от нее, беспокоили эти провалы памяти, однако мы тогда подозревали начало болезни Альцгеймера. Отец же, напротив, всячески преуменьшал опасения, он повторял: «Не стоит за нее переживать, она все время в движении, а порой даже слишком активна, это ее способ борьбы со стрессом».
В 2017 году мы все-таки уговорили маму посетить невролога. Он сказал, что провалы в памяти подобны черной дыре, но не вызывают каких-либо осложнений. Мы же были уверены в том, что врачи не до конца изучили эту проблему, а у мамы подобные эпизоды еще будут происходить.
Осенью 2018 года мой дядя, врач-терапевт на пенсии, в разговоре с мамой упомянул о механизме декомпенсации, пояснив: «Бывает, что пылесос сам отключается, если его мешок переполнен, чтобы не перегреться. Так и ты отключаешься, как бы для перезарядки». И мы все поверили в эту гипотезу. Мама все равно записалась на компьютерную томографию головного мозга, но и там результаты ничего не показали. Могли ли мы тогда предположить, что нужна не томография, а анализ крови, как для наркоманов?
Периодически маму мучила бессонница, у нее выпадали волосы, и за восемь лет она похудела более чем на десять килограммов. Очень переживала, что увядает и не настигнет ли ее инсульт, особенно пока она присматривает за внуками или едет ко мне в поезде.
По этой же причине она все реже садилась за руль своей машины, теряя остатки самостоятельности.
В 2019 году мама вновь решила обратиться к неврологу и отправилась в город Кавайон, но и там местный врач ничего не обнаружил. Он списал ее состояние на тревожность, выписав мелатонин для улучшения сна.
Я вспомнила эти случаи и поняла, что должна все бросить и отправиться к матери, быть с ней. Я не могу оставить ее одну в том самом доме, который стал местом преступления, прибежищем для чудовищ.
Муж не стал меня отговаривать и купил билеты.
Мне оставалось только предупредить по телефону братьев и выдвигаться. Когда Давид поднял трубку, я сразу же поняла по его голосу, что он еще ничего не знал. Получилось, что я сообщила ему первой, и по сей день виню себя за это.
Давид молчал. Ему понадобилось примерно десять секунд, чтобы вникнуть в суть моих слов и произнести хоть что-то:
«Но… этого не может быть. Дорогая, ты не шутишь?»
Он пытался что-то уточнить, но я не могла ответить. Мне хотелось утешить брата, его напряжение ощущалось даже по телефону. Но он прервал разговор, чтобы немедленно позвонить маме.
Когда я наконец смогла дозвониться до нашего младшего брата Флориана, тот уже успел пообщаться с мамой: «Как отец смог вытворить с мамой нечто подобное? А как же мы? О нас он подумал?»
И я расплакалась, как ребенок.
Флориан поделился со мной своими чувствами, поделился нахлынувшей яростью и злобой, которые охватили его, особенно при мыслях о лете 2018 года. Тогда он несколько дней со своими дочками провел в гостях у родителей. Во время их последнего ужина, перед самым отъездом, они с женой стали свидетелями тревожной сцены. Спустя всего несколько минут после того, как все сели за стол, у мамы зазвонил телефон. Пока она отвечала, ее локоть соскользнул, и она качнулась на своем стуле, будто была пьяна. Ее тело, лишенное сил, напоминало скорее тряпичную куклу, нежели взрослого человека.
«Знаешь, Каро, я до сих пор не могу подобрать слов, чтобы описать, насколько мама выглядела ослабленной. Мы пытались говорить с ней, но она была словно под гипнозом: обмякшая, неподвижная, с пустым стеклянным взглядом. Она практически нам не отвечала».
Отец решил уложить ее в постель, сказав: «Лучше уж так. Подобное порой происходит, от переизбытка активности она буквально отключается».
Тем вечером отец переложил ответственность за эту неприятность на плечи Флориана и его семьи, когда они уже собирались уезжать.
Я повесила трубку. Мне нужно было хотя бы немного пройтись, перевести дух после услышанного. На улице было не выше пяти градусов, но я вся горела от кипящего во мне гнева.
Поль молча шел рядом. Он уговорил моих братьев отправиться вместе со мной завтра утром первым же поездом. Он то и дело подбадривал их: «Это жизнь, и надо быть сильнее, вы все трое должны находиться рядом со своей матерью».
«Нужно объединиться вокруг нее. Вы не должны проходить это испытание в одиночку», – повторял он снова и снова.
Мне он добавил: «Вам надо быть мужественными и сплоченными, потому что все только начинается,