— Еще немного, — говорит он сегодня утром, осторожно прижимая прохладную салфетку к моему лбу. Я горю. Температура прыгает как сумасшедшая, тело пытается адаптироваться к чужеродному, гиперактивному метаболизму внутри. — Ученые говорят, что пик нагрузки скоро пройдет. Организм… приспосабливается.
— Мой организм не приспосабливается, — выдыхаю я, и голос звучит хрипло. — Он сдается по частям. Я чувствую, как крошатся зубы. Волосы лезут клочьями, — я показываю ему прядь, оставшуюся у меня в пальцах.
Он берет эту прядь, сжимает в кулаке, и его челюсть напрягается так, что, кажется, лопнут кости.
— Ничего. Вырастут новые. Все, что нужно, мы восстановим. Ты… ты просто должна продержаться.
— Сколько? — спрашиваю я, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его вслух.
— Месяц. Максимум полтора. Потом… потом уже нельзя будет ждать.
Месяц. На Земле я бы ходила все девять, а то и немного больше. Здесь всего-ничего. Это был мой выбор, и я о нем не жалею. Я знаю, ради чего я это делаю.
Но ребенок внутри меня растет со скоростью света. Я кладу руки на живот, на эту твердую, горячую полусферу, и чувствую мощный, почти болезненный толчок изнутри. Он сильный. Невероятно сильный для своего, по земным меркам, крошечного срока.
— Он сегодня активный, — бормочу я.
Хорас кладет свою огромную ладонь поверх моих рук. Его тепло проникает сквозь кожу, успокаивая на мгновение внутреннюю бурю.
— Он боец. Как и его мать.
В его голосе смесь дикой гордости и такого же дикого страха. Он боится за меня. Боится за него. Эта двойная ноша гнет его плечи сильнее, чем все имперские дела вместе взятые.
Сегодня особенно тяжело. Воздух в покоях кажется густым, спертым, им тяжело дышать. Давление в висках, тошнота, общая слабость все слилось в один сплошной, изматывающий гул. Мне нужно… вырваться. Хоть на минуту. Увидеть что-то, кроме этих стен, этих встревоженных лиц ученых и его вечно напряженного взгляда.
— Хорас, — говорю я, когда он возвращается с очередного краткого совещания у двери. — Мне нужно… на воздух. Не искусственный. Настоящий. Всего на пять минут.
Он замирает, его лицо становится каменным.
— Нет. Слишком опасно. Ты слаба.
— Я задохнусь здесь! — голос срывается на крик, но это крик отчаяния, а не гнева. — Пожалуйста. Ты же рядом. Мы недалеко. Просто… выйти во внутренний сад. Я знаю, он есть под куполом.
Он смотрит на меня, и я вижу борьбу в его глазах. Долг защитника против желания дать мне глоток чего-то, что сохранит мой рассудок. Он вздыхает тяжело, как будто этот вздох дается ему дороже любой битвы.
— Пять минут. И я с тобой. И двое охранников, — он протягивает мне свою руку. — Договорились?
Я киваю, чувствуя прилив слабой, но реальной надежды.
Он помогает мне надеть свободный, темный плащ с капюшоном, который скрывает и мою фигуру, и мое лицо. Каждое движение дается с трудом, вес живота тянет вперед, спина ноет. Он почти несёт меня по коридорам, ведущим в приватную часть резиденции.
И вот он сад. Небольшой оазис под высоким прозрачным куполом. Здесь растут незнакомые мне серебристые папоротники и синие, похожие на колокольчики, цветы, от которых исходит мягкий свет. Воздух влажный, прохладный, пахнет землей и озоном. Настоящий.
Я делаю глубокий вдох, и кажется, будто туман в голове немного рассеивается.
— Сядь, — говорит Хорас, подводя меня к каменной скамье.
Я сажусь, прислоняюсь спиной к прохладному камню и закрываю глаза, просто слушая тишину, нарушаемую лишь тихим жужжанием каких-то насекомых и журчанием миниатюрного ручья.
Хорас стоит в нескольких шагах, наблюдая, но стараясь не давить своим присутствием. Охрана стоит на входе.
Именно в этот момент я вижу движение у дальнего входа в сад, предназначенного для обслуживающего персонала. Маленькая фигурка. Ксайлонец-подросток, несущий корзину с инструментами для ухода за растениями. Он замечает нас, замирает, глаза широко раскрываются. Потом, опустив голову, пытается быстро проскочить.
Но его нога цепляется за корень, и он падает, рассыпая инструменты с грохотом, который в тишине сада звучит как взрыв.
Хорас делает резкое движение, но я уже встаю. Медленно, тяжело, но встаю сама.
— Все в порядке? — кричу я, вернее, пытаюсь крикнуть, но получается хриплый выдох.
Подросток вскакивает, глядя на меня, потом на Хораса, и в его золотых глазах читается чистый, животный страх.
— И-император… Императрица… я не хотел…
— Успокойся, — говорю я, делая шаг к нему. Голова кружится, но я держусь. — Ты не ушибся?
Он качает головой, не в силах вымолвить ни слова. Его взгляд прикован к моему животу, который плащ скрывает не полностью.
Я опускаюсь на корточки (боже, как это тяжело) и начинаю помогать ему собирать инструменты. Мои пальцы дрожат, я роняю грабли, но продолжаю.
— Вот, — протягиваю я ему последний секатор.
Он берет его, и его страх постепенно сменяется изумлением.
— Вы… вы сами…
— Руки еще работают, — улыбаюсь я, хотя чувствую, что улыбка выходит кривая, болезненная.
В этот момент из-за кустов появляется женщина. Взрослая, в простой одежде садовника. Увидев сцену, она замирает, потом ее глаза расширяются.
— Кирилл! Ты что натворил⁈ — шипит она на подростка, потом кланяется нам. — Император, Императрица, простите его, он неловкий…
— Все в порядке, — говорю я, пытаясь подняться. Хорас уже рядом, его рука берет меня под локоть и помогает выпрямиться. — Он просто упал.
Женщина смотрит на меня, и в ее глазах я вижу не только почтительный страх, но и… сострадание. Она видит мою бледность, тени под глазами, дрожь в руках.
— Вам… вам нехорошо? Может, воды? У нас тут есть родниковая, чистая…
— Спасибо, — говорю я, и голос предательски дрожит от неожиданной доброты. — Я… просто вышла подышать.
— Да, воздух здесь хороший, — кивает женщина, все еще нервно переминаясь с ноги на ногу.
Она поднимает на меня глаза, и теперь в них нет страха. Только благодарность. Настоящая, глубокая.
— Благодаря вам, все изменилось. Я… мы не знали, как вас благодарить. Вы там, наверху… — она машет рукой в сторону башен резиденции. — А вы просто… помогли.
У меня в горле встает ком. Я смотрю на нее, на этого испуганного подростка, и вижу не инопланетных существ. Я вижу людей. Со своими страхами, заботами, благодарностью. Они точно такие же, как и мы.
— Я врач, — тихо говорю я. — Это моя работа.
— Ваша работа — спасать своих, — говорит женщина еще тише, почти шепотом. — А вы спасли наших. Спасибо.
Она снова кланяется, хватает подростка за руку и почти бегом уводит его прочь, оставив нас