Я стою, опираясь на Хораса, и смотрю им вслед.
— Видишь? — шепчу я. — Они… они просто люди. Не нужно думать, что каждый норовит причинить тебе зло.
Хорас не отвечает. Он просто держит меня, и его рука на моей спине дрожит. От гнева? От волнения? Я не могу понять.
— Нам нужно назад, — говорит он наконец, и его голос хриплый. — Ты дрожишь.
Он прав. Слабость накатывает с новой силой, ноги подкашиваются. Но внутри горит маленький, теплый огонек. Я была нужна. Не как символ, не как ключ. Как врач. И это было правильно.
По пути назад, уже в коридорах резиденции, нас окликает еще один слуга. Пожилой ксайлонец с шрамом через все лицо. Он, не глядя на Хораса, обращается прямо ко мне.
— Императрица… моя внучка. В инфекционном крыле. Ей было плохо. Очень. Вы… вы посоветовали тот земной антибиотик, когда наши средства не помогли. Она… она поправляется. Спасибо вам. За жизнь.
Он кланяется, низко, и уходит, не дожидаясь ответа.
Хорас сжимает челюсти. Ему не нравится, что кто-то смеет обращаться ко мне напрямую, но мы уже это обсуждали. Говорили на эту тему. Я не стану той, кто из-за своего статуса закроется за семью замками, и не будет выходить к людям.
Он подхватывает меня на руки, его шаги становятся все быстрее, он почти бежит. Он чувствует, что я на пределе.
В покоях он срывает с меня плащ, укладывает в кровать, накрывает. Его лицо напряжено до предела.
— Лика, ты… ты не должна была… это был огромный риск… Все твои вылазки. Эта помощь… Это все их проблемы. Ты не должна этого делать.
— Это было необходимо, — перебиваю я, хватая его за руку. Мои пальцы ледяные. — Я увидела их, Хорас. Настоящих. Не данные в отчете. Не «популяцию». Людей. Которым я помогла. Они… они заслуживают жить. Твой народ… он прекрасен. В своей… упрямой, суровой доброте.
Он смотрит на меня, и в его синих глазах что-то окончательно тает, ломается. Он опускается на колени у кровати и прижимает мою холодную руку к своему лбу.
— Я боюсь, — признается он шепотом, который раздирает душу. — Каждую секунду. Что ты уйдешь. Что я не смогу… что моя сила ничего не значит против этого. Против того, что происходит с тобой. Ты помогаешь всем вокруг, хотя ты единственная, кому больше всех нужна помощь.
— Это не так. Я справлюсь. А твоя сила в том, что ты дал мне выбор, — говорю я, проводя свободной рукой по его волосам. — И я его сделала. Я не жалею. Ни секунды. Даже с этой болью. Потому что она… она ради жизни. Их жизни. Его жизни. Нашей жизни.
Он поднимает голову, и в его голосе столько боли, что мне становится страшно.
— Я люблю тебя, — говорит он, и эти слова звучат не как признание, а как приговор. Как самый страшный и самый прекрасный приговор из всех возможных. — Больше своей империи. Больше своего долга. Больше себя. Если я потеряю тебя…
— Не потеряешь, — шепчу я, хотя сама в это не верю. Но я должна верить. Для него. Для нашего ребенка. — Мы прорвемся. Втроем.
Он кладет голову мне на живот, обнимает его, и я чувствую, как его сердце ускоряет свой ритм. Это не Император. Это мужчина. Отец. Который боится потерять все, что у него есть.
И в этой тишине, под его тяжелым, теплым весом, я закрываю глаза. Страх все еще здесь, холодный и липкий. Боль — мой вечный спутник. Но есть и что-то еще. Уверенность. Уверенность в том, что какой бы путь нас не ждал, мы пройдем его вместе. И что наша странная, невозможная любовь, рожденная из долга и отчаяния, окажется сильнее всех законов биологии и политики. Потому что это… любовь. А это, как выяснилось, самая могущественная сила во Вселенной.
Глава 29
Лика
С тех пор, как я вышла в тот сад, прошло больше двух недель. Две недели, за которые мир сжался до размеров этой кровати, этой комнаты, его лица. Хорас не выпускает меня ни на шаг.
Его страх стал осязаемым, как стены наших покоев. Он превратился в молчаливую и напряженную тень, которая следует за каждым моим движением, ловит каждый мой вздох, каждый стон. Стоит мне лишь пошевелить бровью от приступа тошноты, как он уже здесь, с прохладной салфеткой, с чашей, и с тихим вопросом в глазах.
Он перестал даже делать вид, что правит империей. Империя теперь здесь, в этом хрупком, разбухающем с нечеловеческой скоростью теле.
Я стала чем-то вроде ходячего, точнее, лежачего медицинского феномена. Живот огромный, твердый, как скала. Он тянет меня вперед, к земле, к небытию. Каждое утро я просыпаюсь и не верю, что он может стать еще больше, но к вечеру это уже факт. Кожа натянута до боли, блестит, прочерченная сине-фиолетовыми прожилками, которых у земных женщин не бывает. Ребенок внутри не плод. Это отдельная вселенная, живущая по своим законам, и эти законы скорость и голод. Он требует все ресурсы, высасывая силы, вытягивая из меня жизнь капля за каплей.
Ученые, те самые, которым Хорас запретил говорить о прерывании, теперь молчаливо, с каменными лицами, фиксируют упадок. Их приборы показывают то, что я и так чувствую каждой клеткой.
Мои резервы на нуле. Органы работают на пределе, сердце бьется часто и слабо, кровь обеднена, кости теряют кальций с пугающей скоростью. Они вводят мне питательные растворы, стимуляторы, пытаются поддержать баланс, но это как пытаться залатать плотину, которую рвет изнутри напором океана.
Хорас видит это. Видит цифры на мониторах. Видит, как тускнеют мои глаза, как волосы остаются на подушке целыми прядями. Он ничего не говорит. Он просто сидит, сжимая мою руку в своей, и его молчание громче любого крика. Иногда ночью, когда он думает, что я сплю, я чувствую, как его тело напрягается от страха, как его губы прижимаются к моей ладони в немой, отчаянной мольбе.
Он разговаривает с ребенком. Говорит низким, бархатным голосом о Ксайлоне, о звездах, о долге и чести. Убеждает его не причинять мне боли. Умоляет. Потом замолкает и смотрит на меня, и в его синих глазах такая бездонная боль, что я отворачиваюсь, не в силах выдержать ее тяжесть.
Сегодня утром я проснулась от странного ощущения пустоты. Не физической, а внутренней. Как будто что-то щелкнуло, и тонкая нить, связывающая меня с миром, натянулась до предела и вот-вот лопнет. Я лежу и слушаю тиканье