Он замолкает, и в этой тишине я слышу, как он сглатывает комок в горле. Его рука сжимает мою чуть сильнее.
— Но он… — Хорас смотрит на нашего сына, и в его глазах зажигается тот же удивленный, почти благоговейный трепет, что и во мне. — Он тебя вернул. Я положил его на тебя, как ты мне рассказывала, и… и свет. Его свет. Он потянул тебя обратно.
Он говорит об этом просто, как о факте. Но за этими словами я вижу пропасть отчаяния, через которую он прошел. Я вижу это в глубине его глаз. Вижу тень той пустоты, в которой он оказался.
Я снова смотрю на сына. На это тихое, мерцающее сияние. Это не мое воображение. Оно настоящее. И оно… связано со мной. Я чувствую это каждой клеткой. Пока он рядом, касается меня, усталость отступает, силы понемногу возвращаются. Не чудом, а как будто он делится со мной своей жизненной силой, своей чистой, неиспорченной энергией.
— Имя? — спрашиваю я.
Хорас качает головой.
— Ждал тебя.
Я смотрю на маленькое личико, на идеальные крошечные пальчики, сжимающие край пеленки. Он смесь нас обоих. Его кожа имеет легкий, едва уловимый золотистый отлив, как у отца, но мягче. Пушок на голове темный, как мои волосы. И в нем… в нем горит наш общий свет.
— Кай, — выдыхаю я. Это имя приходит из глубины памяти, из каких-то старых, полузабытых книг.
— Кай, — повторяет Хорас, пробуя его имя на вкус. И кивает. Один раз. Твердо. — Да. Ему подходит.
Мы молчим. Этот момент слишком хрупкий, слишком совершенный, чтобы нарушать его словами. Моя рука все еще в его руке. Наш сын спит на мне. И понемногу, с каждым ударом его маленького сердца, с каждым вдохом, который он делает, я чувствую, как жизнь возвращается и ко мне. Не стремительно, а мягко, как прилив.
Я замечаю, как Хорас не отрывает от нас взгляда. Как будто боится, что мы исчезнем, если он моргнет.
— Я… я тоже чуть не умер, — тихо говорит он, глядя куда-то в пространство между нами. — Когда подумал, что тебя нет. Все внутри… рухнуло. Погасло.
Он поднимает на меня глаза, и в них та самая незажившая рана, обнаженная и пугающая в своей искренности.
— Ты не представляешь…
— Представляю, — перебиваю я его шепотом. Потому что теперь, глядя на него, я понимаю. Я видела ту же пустоту, которая ждала и меня, если бы… если бы не этот маленький лучик света между нами. — Я тебя люблю.
Слова вырываются сами, тихо и просто. Я не планировала их говорить. Не обдумывала. Они просто есть. Как факт. Как дыхание.
Он замирает. Его пальцы судорожно сжимают мою руку. Он смотрит на меня, и в его золотых глазах происходит что-то невероятное. Ледяная броня, веками ковавшаяся вокруг его сердца, дает трещину, и сквозь нее прорывается такой шквал эмоций, что у меня перехватывает дыхание. Боль, радость, страх, благодарность и что-то еще, бесконечно нежное и дикое одновременно.
Он наклоняется. Осторожно, чтобы не потревожить сына, прижимает губы к моему лбу. Его поцелуй обжигающий и в то же время бесконечно бережный.
— Ты мое сердце, Лика, — говорит он, и его губы шевелятся у моей кожи. — Моя сила. Моя слабость. Моя жизнь. Больше никогда не пугай меня так. Я не переживу этого.
— Не придется, — шепчу я в ответ, и это звучит как клятва. Как обещание, данное не только ему, но и себе, и этому маленькому существу, что спит между нами, и связывая нас воедино.
Кай во сне издает тихий звук, похожий на вздох, и его сияние на мгновение пульсирует чуть ярче. Хорас отодвигается, садится на край кровати, не отпуская мою руку. Он смотрит на сына, и по его лицу, такому суровому и непроницаемому для других, расплывается улыбка. Маленькая, робкая, настоящая.
— Он спасает тебя, — говорит Хорас с изумлением в голосе, наблюдая, как скорее всего цвет постепенно возвращается к моим щекам, как дыхание становится глубже и ровнее. — Пока он касается тебя, ты восстанавливаешься.
Да. Это правда. Я чувствую, как его чистая, не обремененная жизненная сила течет в меня, латая разрывы, наполняя опустошенные сосуды. Это не магия. Это биология. Наша с Хорасом странная, чудесная биология, воплощенная в нашем сыне.
Мы сидим так, может, минуты, может, часы. Время теряет смысл. Есть только эта комната, тепло камина, крепкая, надежная рука Хораса в моей, и нежное, спасительное тепло нашего сына на груди. Счастье. Оно не бурное, не оглушительное. Оно тихое, глубокое. Оно прорастает сквозь трещины былых страхов и боли, как первый росток сквозь асфальт. Хрупкое, но невероятно сильное.
Я закрываю глаза, не в силах бороться с усталостью, но теперь это усталость от мира, а не от борьбы с небытием. Я чувствую, как Хорас поправляет одеяло, как его пальцы на секунду касаются моих волос. Я слышу его голос, тихий и твердый, обращенный уже не ко мне, а к Каю.
— Спи, сын. Помогай маме восстанавливаться.
И я проваливаюсь в сон, зная, что меня охраняют двое самых сильных существ во всей вселенной. Мой муж. И мой сын. И что бы ни принесло завтра, сегодня мы вместе. И этого достаточно. Больше, чем достаточно.
Глава 32
Хорас
Солнце Ксайлона не желтое и ласковое, как на ее потерянной Земле. Оно багровое и тяжелое, но сегодня его свет, пробивающийся сквозь высокие окна моих покоев, кажется мне самым прекрасным, что я когда-либо видел. Он падает на пол широкими полосами, и в одной из них, прямо на теплом ковре из шкуры, сидит он.
Кай.
Он уже не тот крошечный сверток, что лежал на груди у Лики, едва дышавшей. Прошло… по земным меркам, наверное, месяц. По нашим — цикл одной из лун. Но растет он не как ксайлонец. И не как человек. Растет как нечто уникальное. Каждый день, как неделя. Каждую неделю, как месяц.
Сейчас ему, если мерить земным временем, может, год. Может, полтора. Он сидит, окруженный разноцветными кристаллическими блоками, которые я приказал выточить лучшим мастерам. Не игрушки. Обучающие модули. Они должны развивать логику и моторные навыки. Но Кай использует их не по назначению. Он строит из них башню. Кривую, шаткую, невероятную. И не руками.
Он смотрит на рассыпавшиеся кристаллы, и его темные, как у матери, брови сдвигаются в милой сосредоточенной гримасе, и блоки сами поднимаются в воздух, повинуясь слабому, но уже