Остаюсь одна. Тишина оглушает после грохота рынка. Только ровный, низкий гул двигателей.
Первым делом иду к умывальнику. Руки в крови и саже. Поворачиваю рычаг, и в меня с шумом бьет струя мутной, ржавой воды. Жду, пока не станет прозрачнее, и с жадностью подставляю сначала руки, потом лицо. Вода ледяная. Это прекрасно. Она смывает часть грязи, часть усталости.
Смотрю на свое отражение в полированной стене. Бледное, испуганное лицо. Синяк под глазом, ссадина на щеке, разбитая губа. Волосы слиплись. Я похожа на призрак самой себя.
Раздеваюсь. Снимаю то, что осталось от скафандра и термобелья. Осматриваю себя. Картина безрадостная. Обширные гематомы на боку и бедре, ссадины повсюду. Ребра… при нажатии мгновенная, резкая боль. Если не перелом, то трещины точно есть. Голова раскалывается.
В душевой кабине нет лейки, просто отверстия в стене. Нажимаю на панель и на меня обрушиваются струи холодной воды. Моюсь быстро, дрожа от холода, но чувство, что с меня смыли слой унижения, бесценно.
Завернувшись в грубое полотнище, которое любезно было оставлено на койке, сажусь на край лежака. Силы покидают. Тело требует отдыха.
Ложусь на жесткий металл, накрываюсь тканью, закрываю глаза. Корабль мягко вибрирует, укачивая.
Думаю о том, куда мы летим. Кто он? Почему забрал меня? И эти глаза… эти синие вспышки. Что они значат? Сотрясение играет со мной злую шутку? Или в нем есть что-то… большее?
Холодный и липкий страх снова подползает к горлу. Но теперь он приглушен усталостью и этим странным, крошечным семенем надежды, которое посеяли его синие глаза.
Я борюсь со сном, но он наваливается тяжелой, неумолимой волной. Последнее, что чувствую, прежде чем провалиться в забытье, — глухую боль в боку и низкий гул двигателей, уносящих меня в неизвестность. И загадку в золотых глазах моего похитителя.
Глава 4
Лика
Время на этом корабле течет иначе. Не так, как привыкла я. Даже не так, как это было на нашем корабле. Здесь все иначе, словно все пространство вокруг замедляется. Здесь нет смены дня и ночи, нет привычных ориентиров. Я то проваливаюсь в тяжелый, беспокойный сон, то просыпаюсь от ноющей боли в боку и оглушающего гула двигателей. Сотрясение отступает, оставляя после себя тяжесть в голове и легкую тошноту, но ребра напоминают о себе при каждом неловком движении.
Я сижу на жесткой койке, закутавшись в грубое полотнище и методично, по-врачебному, осматриваю свои руки. Ссадины начинают затягиваться, гематомы постепенно меняют цвет с багрового на желтый. Прогресс, если учитывать привычную мне скорость заживления ран. А вот с головой… с ней у меня явные проблемы.
Потому что последние несколько часов я думаю о нем. Не о побеге, не о воде, не о том, как выжить. А о нем. О его золотых глазах, в которых на миг проступила та самая синева. Может, это действительно была галлюцинация? Последствие удара? Но почему тогда это воспоминание заставляет мое сердце биться чаще, а не вызывает холодный ужас?
А потому что это чисто профессиональный интерес, — пытаюсь убедить я себя. Аномалия. Сбой в системе. Ничего личного.
Дверь с шипением откатывается в сторону, прерывая мои бесполезные размышления. Он делает шаг внутрь и тут же заполняет собой весь проем. В тесной каюте его присутствие ощущается физически. Как изменение давления.
Он молча проходит внутрь и кладет на край койки сверток из темной ткани и что-то похожее на одежду. Потом ставит на пол металлическую флягу. Его движения точны и уверенны. Ни одного лишнего жеста. Он уже разворачивается, чтобы уйти. Его спина — немой приговор.
— Что, даже вопрос «Как самочувствие?» не входит в стоимость моего содержания? — срывается с моих губ прежде, чем я успеваю подумать. Голос звучит хрипло, но ирония слышна отчетливо. Уже мысленно корю себя за несдержанность, но вспоминаю, что он все равно не понимает, что я говорю, и успокаиваюсь.
Он замирает. Плечи напрягаются. Затем, медленно поворачивается. Его золотые глаза останавливаются на мне. В них нет ни гнева, ни раздражения. Только все та же ледяная непроницаемость. Но он повернулся. Впервые отреагировал на мой голос.
Я невольно заглатываю воздух, чувствуя, как подступает то самое, запретное любопытство.
Он молча указывает взглядом на сверток. Я машинально разворачиваю ткань. Внутри лежит несколько брусочков, похожих на плотный, зернистый хлеб, и что-то, напоминающее вяленое мясо. Выглядит… съедобно. На удивление.
— Ну конечно, — бормочу я, уже не думая о последствиях. — А пожелать приятного аппетита?
Он смотрит на меня. Секунду. Другую. Воздух становится густым. И вдруг…
— Ты должна поесть, — его голос обрушивается на меня. Низкий, вибрационный, словно далекий гром. Он говорит на моем языке. С легким, странным акцентом, но говорит.
Ледяная стена в моей голове дает трещину. Я не осознаю, что вскакиваю с койки, пока не оказываюсь на ногах.
— Ты… ты понимаешь меня?
Он не отвечает. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на запавшей тени под глазами, на слишком острых скулах. Потом он делает шаг ко мне. Инстинктивно отступаю, спина упирается в холодную стену. Он не останавливается. Приближается вплотную.
Его рука поднимается. Я замираю, ожидая удара, грубого захвата. Но его пальцы лишь изучающе обхватывают мое запястье.
— Не дергайся, — командует он, и меня словно парализует от этих слов.
Его прикосновение твердое, но не жестокое. Его кожа обжигающе горячая. Он прижимает пальцы к тому месту, где под тонкой кожей пульсирует жилка.
И я вижу это снова. Прямо перед собой. Золото в его глазах колышется, как жидкость, и на его месте проступает яркая человеческая синева. Так близко. Так реально.
Он смотрит на наши соединенные руки, и его лицо искажается не то чтобы болью, а… яростью. Красивое, высеченное из камня лицо становится жестким. Он резко, почти с отвращением, отпускает мое запястье, как будто обжегся. Отшатывается и проводит рукой по лицу, резко встряхивает головой, словно прогоняя наваждение.
— Ешь, — его голос снова становится ледяным, в нем не остается и следа от того срыва. — Ты не представляешь ценности мертвой.
С этими словами он разворачивается и выходит. Дверь захлопывается.
Я остаюсь стоять у стены, прижимая к груди онемевшую руку. Там, где были его пальцы, кожа все еще пылает. А в ушах звенит от тишины, которую оставил после себя его голос.
Галлюцинации не говорят с тобой на твоем языке. И уж точно не смотрят на тебя глазами, в которых горит и гаснет целая вселенная.