Ну и пусть. Анечка его все равно не запомнит. А те ее Дни рождения, что будут потом — я поклялась себе — станут настоящими праздниками. Которые потом, повзрослев, Аня будет с теплотой вспоминать, пересматривая фотографии и видеозаписи.
С улицы донесся рокот двигателя. Знакомый рокот, который я на раз узнавала среди других. Сердце ушло в пятки, а потом вернулось в грудную клетку и стало биться о ребра так, словно захотело сбежать само, раз тело этого не делает.
Звонок в калитку. Шаги бабушки, которая пошла открывать. Я не дышала, прислушиваясь.
— О, Данечка пожаловал. Чем обязаны? — донеслось со двора.
— Здравствуйте, бабушка Люда, — царапнул наждачкой по нервам голос мужа. Расслабленный, уверенный, беззаботный.
— Внуков у меня нет, только внучка да правнучка. Так что для тебя я — Людмила Михайловна, — отозвалась бабушка. — Говори, чего хотел и уходи давай. Дел невпроворот.
— Людмила Михайловна, — едко, — моя жена и дочь гостят у вас, а у дочери — День рождения…
— Ишь ты какой! О дочери вспомнил, да? Даже года не прошло, вот это да.
— Людмила Михайловна, не знаю, что вам наговорила Маша от обиды, но я не отказывался ни от нее, ни от ребенка. И всеми силами пытался исправить свою ошибку. К сожалению, в Маше говорит обида, она управляет ею, мешая думать о будущем. В том числе, о будущем дочери. Я очень уважаю вас и ваш дом, но…
— Вот давай-ка на этом и распрощаемся, — перебила бабушка.
— Я приехал увидеть свою дочь. Вот, подарок привез на День рождения. Я имею на это право, Людмила Михайловна.
— Право-то имеешь, а вот совести, увы, — сказала бабушка.
Я услышала, как тихонько скрипнула калитка. Как приближаются две пары ног к дому. О, нет! Не хочу! Не могу его видеть. Машинально я схватила Анечку на руки и прижала к груди, укутывая в объятия и закрывая собой.
— Маша, Данила приехал, — сказала бабушка, постучав в дверь.
Зашла, села на кровать. Бросила на меня многозначительный предупреждающий взгляд. Я знала его. Он означал что-то вроде “так надо”. Что ж, нравиться мне это или нет, мы с Даном остаемся родителями Анечки. И, если бы все было иначе, если бы он поступил по-человечески, то мы бы смогли со временем выстроить адекватные отношения ради дочки. Было бы больно, но я бы это смогла.
Мелькнула мысль, а что если он передумал? Взял себя в руки и тоже хочет этого? Разойтись по-человечески. Вспыхнувшая надежда прогнала нервную дрожь, возникшую, когда я поняла, что он приехал.
— Привет, мелкая!
— Па-па! — заметив его за моим плечом, Анечка завозилась.
Стиснув зубы, я поставила ее на пол и тоже повернулась. Смотрела, как малышка уже почти полностью уверенно шагает к присевшему на корточки Дану, в руках у которого были разноцветная коробка с какой-то игрушкой и пышний букет белых роз.
— Ты уже ходишь сама, моя умница, — сказал он, раскрывая объятия и откладывая свою ношу на пол. — Иди к папочке!
На глаза невольно набежали слезы. Сейчас в такую минуту, легко было представить, что всего того кошмара не было. Что мы семья. Что муж любит меня и дочку.
— Привет, Маша, — сказал он мне, обнимая дочку.
— Привет, — выдавила я.
— Цветы тебе, возьми, пожалуйста. А то ребенок сейчас заинтересуется, а на них шипы.
Взяла. Почувствовала тонкий аромат роз. Они были маленькие, натуральные, а потому пахли. И запах этот напоминал о прошлом. О далеком прошлом, когда Дан дарил мне именно такие — маленькие, но настоящие. Живые.
И не только розы. Тюльпаны дарил, пионы. красивые смешанные композиции. Много дарил цветов, часто. Раньше…
Заставила себя пойти за вазой. Дрогнувшей рукой наполнила ее водой и поставила цветы. Вернулась. Замерла в дверях, наблюдая, как Дан играет с дочкой. Открыв коробку, они собирали игрушку. Тоже какая-то развивалка, но больше и разнообразнее, чем та, которую купила я.
Дан улыбался. Говорил ласковым голосом. Анечка тоже улыбалась. Трогала маленькими пальчиками игрушки, вертела их в ручках. Даже подавала по просьбе отца.
Он притворяется? Можно так притворяться? Можно не любить такую малышку, такую сладкую булочку? Свою дочку! Часть себя!
— Людмила Михайловна, я могу вас попросить об услуге?
Бабушка выжидательно изогнула бровь вместо ответа.
— Не могли бы вы примерно полчаса присмотреть за ребенком, пока мы с женой прогуляемся?
Бабушка перевела на меня вопросительный взгляд. Я лишь пожала плечами. Надежда внутри меня расцветала той самой сладко пахнущей розой. Все-таки это мой Дан. Я его треть жизни знаю. Он не мерзавец. Не настолько мерзавец…
— Только недолго, Маша, — сказала она с намеком для Дана на то, что она бдит и в обиду меня не даст.
Дан встал на ноги и шагнул ко мне. В нос забрался запах его парфюма, смешанного с нагретым летом телом. Знакомый запах, знакомый до боли. И взгляд знакомый, лицо, улыбка. Я каждую черточку на этом лице знала, каждую морщинку, каждый шрамик. Знала и любила. А он…
— Идем на улицу.
Дан вышел, я следом. Мы прошли по двору, вышли за калитку и мужчина запер ее. Махнул рукой, указывая направление и мы пошли по улице, прячась в тени деревьев. Было еще рано, может быть девять утра, а потому еще не жарко и есть где укрыться от августовского солнца.
— Ты похудела, — сказал он.
Ага, да. Похудела. На нервах похудела, от количества работы и того, что вкусняшки, которые раньше помогали пополнить энергию и заесть усталость и обиду на отсутствие помощи от мужа и его пофигизм, от созданных им теперь проблем не помогали. Да и не было их здесь в таком количестве, как в столице. И времени и возможности покупать их тоже — не было. Мы в основном жили с бабушкиного хозяйства.
— Маша, мне не нравится то, что ты в этой глуши спину гнешь. Я не этого хотел от слова совсем, — сказал он, жуя сорванную травинку.
— А чего хотел?
— Ты знаешь. Чтоб ты вернулась домой. И все стало как раньше.
— Чтобы я гнула спину дома пока ты развлекаешься с любовницей? — оказывается, говорить об этом все еще больно. И горько. И обидно до слез.
Дан закатил глаза.
— Никакой любовницы больше нет, Маша. И не появилось бы,