Он резко поднимает глаза.
— Но… После всего… после нас…
— Именно «после нас», — перебиваю. — Потому что больше нет нас. Есть я. Есть ты. И есть последствия.
Я делаю вдох. Глубокий. Честный.
— Я не смогу простить. Не смогу каждый день смотреть на тебя и помнить. Я не та женщина, которая умеет «перешагнуть». Ты знал, кого предаёшь. И я знала, кого теряю. Может быть, ты до сих пор считаешь, что любишь меня. Но любовь — это не руки моей сестры на твоей спине. Любовь — это не предательство. И я не прощаю.
Он опускается в кресло. Закрывает лицо руками. Он не плачет. Но что-то в нём сжимается.
— У тебя будет шанс быть другим. С кем-то другим. Я желаю тебе этого. Но не со мной.
Тишина.
Я встаю. Медленно. Без суеты.
— У меня есть настоящее, Илья. И оно — не с тобой. Я уехала от боли. Но не убежала. Я осталась собой.
Я уже у двери, когда он шепчет:
— Я всё равно люблю тебя.
Я улыбаюсь. Печально.
— Поздно. И больше — неважно.
И ухожу.
Больше нас ничего не связывает.
ГЛАВА 23
Даша
Я стою у окна. Высоко. Вижу крыши, терракотовые черепицы, лоджии с цветами, тонкие переулки, по которым неспешно катятся велосипеды. Это не Москва. Не Петербург. Это — совсем другое дыхание.
Улица внизу уже оживает: кофейни раскрывают ставни, кто-то гладит столы тряпкой, выносит корзины с круассанами, кто-то спешит — кто-то, наоборот, будто не умеет торопиться вовсе.
Я делаю глоток кофе. Горький.
Сзади шаги — я слышу их, ещё не оборачиваясь. Узнаю. Не по звуку, нет. По тому, как внутри всё становится… легче. Мягче.
Артём обнимает меня со спины. Лоб касается моего плеча. Он молчит. И в этой тишине — всё, что нужно.
— Выспалась? — спрашивает он через минуту.
— Немного. Но спала хорошо, — отвечаю.
— Снилось что-то?
— Нет. И это, наверное, и есть счастье.
Он усмехается.
— Пойдём пройдемся? Купим что-то на завтрак? Может, снова тот сыр… как он назывался?
— Буратта, — говорю я. — Помнишь, что я его люблю?
— Я всё помню, — тихо отвечает он.
Мы одеваемся — без суеты. Я в светлом льняном платье, он — в футболке и джинсах, волосы немного спутаны, и я замечаю, что он, кажется, ещё красивее на фоне этого города. Или он просто стал моим настолько, что я не замечаю чужих.
На рынке всё как в фильме: лавки с зеленью, запах базилика, женщины в платках, разговаривающие быстро, ярко, с жестами. Мы берём сыр, фрукты, свежую чиабатту и розовое вино.
— Знаешь, — говорит Артём, пока мы идём обратно, — ты тут совсем другая.
— Какая?
— Свободная.
Я улыбаюсь. Потому что он прав.
Я не прячусь. Я не жду звонков. Я не анализирую каждое слово. Я не думаю, где он и с кем. Не переживаю о работе, оказалось, что заниматься можно любимым делом даже из другой страны, особенно если есть кому доверять.
С Артёмом — всё просто. И в этой простоте — самое редкое счастье.
За ужином мы пьем вино. Он читает мне вслух смешные описания блюд из местного путеводителя. Я смеюсь так, что у меня сводит живот. И думаю, что именно так я должна была жить всегда.
Я не забыла прошлое. Но я вышла из него. Целая.
И теперь я здесь — не в бегах, не в ожидании. А в жизни.
Своей. Настоящей. С ним. С собой.
* * *
Время летело незаметно. И тут я согласна с тем, что счастливые часов не видят. Так и с нами. Это новая жизнь и она мне нравится.
Мы сняли небольшой домик с садом недалеко от старого озера. У Артёма здесь, в этом городе, галерея — его работы теперь висят на белых стенах между окнами в полный рост, в зале, где пахнет краской и лавандой.
Я иногда захожу туда — просто посидеть. Пью кофе, смотрю на женщин, которые стоят перед его картинами, и иногда ловлю на себе взгляды. Они не знают, кто я. И это, почему-то, приятно.
Мы стали спокойнее. Тише. Нежнее. Он научил меня не спешить. И слушать не только других, но и себя.
Иногда он рисует меня. Не в позе и не нарочно. Просто ловит — когда я мою фрукты, расправляю простыни, читаю книгу, прикусив губу.
— Я бы хотел однажды купить с тобой дом, — сказал он вчера. — Настоящий. Свой.
— А у нас что? Декорации?
— Нет. Это — сцена. Репетиция. Я хочу премьеру. С тобой.
Я смеялась. Но где-то внутри — дрогнуло. Он не давит. Не торопит. Но даёт понять, что для него я — не случайность.
А потом пришло письмо. От Владислава Олеговича, моего адвоката.
Сухое. Официальное.
"Прошу принять к сведению, Дарья Николаевна, что Илья Олегович Мартынов…"
Я перечитывала абзац дважды.
Он болен. Диагноз — неоперабельная опухоль. Время — считаные месяцы. Он просит поговорить.
Не умоляет. Не давит. Просто… просит.
И я… еду.
Не потому, что люблю. Не потому, что прощаю. А потому что в этой жизни — мы были слишком близко, чтобы теперь отводить глаза.
Он в палате частной клиники. Тот же человек. Но меньше. Бледнее. Плечи осунулись. Глаза стали прозрачнее, как у людей, которые видят финал.
— Ты пришла, — тихо сказал он.
— Ненадолго, Илья, — ответила я. — Помогу с врачами, документами. Но остальное…
— Я знаю. — Он кивнул. — Просто видеть тебя тут сейчас… значит, что я не был совсем никем.
Мы говорили немного. Без обвинений. Без театра.
Когда уходила, он сказал:
— Я правда любил тебя, Даш. Только… плохо умел это делать.
Я не ответила.
Потому что это не отменяло прошлого. Но, возможно, облегчало ему настоящее.
Я стояла на пороге палаты. Минуту. Может — две. Не от страха. И не потому, что передумала.
А потому что тут сейчас — не просто Илья. А история. Целая жизнь, которую мы однажды разделили. С ошибками. С предательством. Но всё же — с настоящим.
Обернулась так и не вышла из палаты. Он молчал. Просто лежал, глядя в окно. Он все еще был тем самым… Мужчиной, которого я когда-то любила.
Я обратно шагнула и подошла к кровати. Он обернулся. Не сказал ни слова.
Я медленно опустила руку на его ладонь. Тёплую. Сухую. Он вздрогнул, но не убрал её.
— Ты