— Дочка, разбудишь господина герцога, пока я улажу вопрос с завтраком?
Энни покосилась на Кристиана и отрицательно покачала головой, затем собрала хозяйское белье и, позевывая, направилась к дому. Джером пожал плечами и принялся будить герцога.
Дверь постройки оказалась заперта, и Энни пришлось хорошенько поколотить в нее кулаком, прежде чем она отворилась. За секунду до того, как сдвинулся засов, раздался недовольный голос:
— Кого там черти принесли?
Увидев на пороге Энни хозяйка, поначалу оторопев, натянуто улыбнулась:
— А, это вы госпожа графиня. А я думала молочница пришла. Раненько вы так поднялись, — она посторонилась, пропуская Энни в дом.
— Вы приготовите завтрак?
— У меня только молоко с вечерней дойки да хлеб вчерашний. Но если вы изволите подождать и доплатить за труд, я сварю тыквенной каши.
— Молока и хлеба будет вполне достаточно.
Энни заметила легкое разочарование на лице женщины.
Приняв от Энианы белье, хозяйка нахмурилась:
— Здесь не все.
— Знаю. Когда господин герцог проснется, он принесет остальное.
Хозяйка ушла куда-то вверх по лестнице, неразборчиво бормоча под нос, а Энни села за тот же столик, где они ужинали. Край платья что-то задело. Энни вздрогнула — мало ли что может водиться в таком запущенном доме. Заставив себя взглянуть вниз, она увидела тощую серую кошку. Кошка, не раздумывая, поднялась на задние лапы, а передними уцепилась за платье, и жалобно замяукала.
— Нет у меня ничего, — Энни оглядела пустой стол. — Как только принесут хлеб, я с тобой поделюсь, — она потрепала кошку за ухом.
Вскоре по лестнице застучали грубые деревянные башмаки хозяйки. Спустившись, он бросила беглый взгляд на Эниану и поспешила на кухню.
— Кошка хочет есть, — негромко произнесла Эниана.
— Пусть мышей жрет. Полный дом их, а этой лентяйке и дела до них нет, — услышала она в ответ.
Буквально сразу после того, как хозяйка скрылась из виду, явились Кристиан и Джером. Герцог то и дело зевал, прикрывая рот рукой.
— Когда подадут завтрак? — осведомился он. — Джером вас предупредил, что на завтрак я люблю яйца всмятку?
— Будет хлеб и молоко.
— Но Джером сказал, что вы ушли заказывать завтрак.
— Я и заказала. Молоко вчерашнее. Хлеб тоже, — зачем-то добавила она.
Хозяйка долго возилась на кухне, прежде чем появилась с подносом с кувшином молока и нарезанным толстыми ломтями хлебом.
Энни взяла ломоть хлеба с тарелки и, отломив щедрый кусок, дала кошке, которая караулила поблизости. Кошка, жадно схватив хлеб, убежала в угол и принялась его есть, урча и посматривая по сторонам. Хозяйка поджала губы, но ничего не сказала.
Через какое-то время неприметная дверь рядом с кухней отворилась, и оттуда выполз чумазый малыш. За ним, пошатываясь, шел второй в коротенькой рубашке, не прикрывавшей попку. Увидев кошку, младший издал радостный крик и сменил направление, взяв курс на нее. Пыхтя и быстро переставляя руки и ноги, он мигом оказался рядом с кошкой и, усевшись, потянул ее за хвост, другой рукой вырывая хлеб из ее пасти.
Энни хотела подскочить к нему, но была остановлена его матерью:
— Сидите, а то платье замараете.
Малыш тем временем счастливо слюнявил беззубым ртом горбушку, отнятую у кошки.
— Но он ест хлеб, который ела кошка, — возмутилась Эниана.
— Пусть ест. Он его добыл, — пожала плечами хозяйка.
Поелозив хлеб по набухшим деснам, ребенок протянул обслюнявленную корку брату, тот запихнул ее целиком за щеку.
С нехитрым завтраком расправились быстро. Энни неотрывно смотрела на малышей, тогда как их матери, казалось, не было никакого дела до них. Она протирала столы, поливала чахлые цветы в кадках и поглядывала на гостей.
Как только Джером поднялся с лавки, она тут же подскочила к нему и озвучила плату за постой.
— Да это грабеж! — возмутился Джером. — Даже в Париже можно найти дешевле.
— Вот и останавливались бы в Париже, — отрезала хозяйка. — Я вам на уступки пошла, крышу над головой предоставила, — она загнула узловатый палец, — белье чистое дала, — загнула второй. — Ужин вкусный приготовила, — загнула третий.
— Положим, что не такой уж вкусный, — парировал Джером.
— Завтрак, в конце концов.
— Плачу ровно половину от того, что просите, ни единым су больше, — вмешался Кристиан.
— Ну вы и жмот, — прошипела еле слышно Энни, а хозяйка всплеснула руками и упала на лавку.
— Господин герцог, даже если вам цена кажется слегка завышенной... — Энни взяла на себя роль посредника.
— Не слегка, мадемуазель.
— Даже если цена вам кажется завышенной, — продолжила Эниана, — вы могли бы из человеколюбия оплатить столько, сколько просит эта бедная женщина. Тем более ее муж болезный, — Энни вспомнила храпящего на столе пропойцу, — очень болезный.
— И вы бы хотели, чтобы я проспонсировал его болезнь? Он пропьет все, — тихо добавил Кристиан.
— Сжальтесь хотя бы над ее детьми.
Кристиан посмотрел в угол зала, где копошились оборванные и грязные мальчишки, и потянулся к кошельку.
Глаза хозяйки загорелись. Она неотрывно следила за движением его руки, и когда в протянутую ладонь упали монеты, запричитала:
— Пусть Господь хранит вас. Пусть путь будет легким и приятным.
— Она нас обобрала, — сказал в спину Энни Джером, когда они уже практически подошли к карете.
— И вы туда же, — буркнула Энни.
— Эниана, за ночь на сеновале мы отдали столько же, сколько за постой в лучшей гостинице Парижа, включая ужин с несколькими сменами блюд, — вмешался в разговор Кристиан, пытаясь уберечь Джерома от нападок Энни.
— Она нуждается в деньгах.
— Всем не поможешь.
— Но можно помочь хоть кому-то, и тогда в мире нуждающихся станет меньше, — отрезала Энни. — Я поеду с Джеромом, не хочу быть с вами в одной карете. По крайней мере, пока.
— Как вам будет угодно.
Энни забралась на козлы, путаясь в платье. Каким же надо быть жадным, чтобы пожалеть для бедной женщины денег! Да он в таверне оставляет больше!
Джером, усевшись рядом, покосился на нее:
— Ну, ты, дочка, если что, говори. Ну, солнце там напечет. Неудобно сидеть будет. Сидушка-то здесь жесткая. Вам, молодым, красивым, непривычно на такой.
— Хорошо, дядюшка Джером. Он всегда такой противный?
— Ты, дочка, на него не обижайся. Все он правильно говорит. Платить нужно ровно столько, сколько это стоит. Иначе будут на тебя смотреть все как на кошелек ходячий. Будут думать, что счету деньгам не знаешь, да надуть каждый пытаться будет.
Эниана хмурилась, но из уважения к старику не спорила.
— Доброту принимают за слабость. Щедрость за расточительство. Нежелание обидеть за трусость, — с едва уловимой