Те, кто стал частью моей армии совсем недавно и не был знаком с Мнишек, перешептывались.
Прошла минута и в приемный покой вплыла в сопровождении своих трех фрейлин… Как же я мог не догадаться, что она будет не одна. Вплыла Марина Мнишек, собственной персоной. Красивое, очень дорогое, это было даже понятно мне, человеку в тканях несведущему, платье, закрывающее ее от горла до пола. Очень строгое, но на европейский манер выполненное. Такого на русских женщинах я пока здесь не видел, но… Да я и знатных не видел, если уж так судить.
Сопровождающие одеты были проще и чуть более откровенно.
Но все в рамках приличия.
Я смотрел во все глаза на собравшихся. Пытаясь понять, кому она знакома, кто опустит глаза, постеснявшись такой компании, как-то смутившись, а кто захочет говорить с ней, как с представительницей шляхты и самой Речи Посполитой в моем воинстве.
А может, как с Императрицей, которой она себя мнила до недавних пор.
В целом, большинство моего офицерского корпуса больше были удивлены и даже шокированы таким явлением.
— Как и обещал, сударыня. — Улыбнулся я наигранно. — Хочу представить вас своим лучшим людям. Некоторые из них не так чтобы сведущи в известном вам этикете и могут показаться простыми мужланами, но. — Я расплылся в довольной ухмылке. — Можете не сомневаться, все они отважные рыцари. В какой-то мере, в вашем понимании, это лучшие из лучших шляхтичей моего воинства.
Говоря это, я следил за выражением лиц своего офицерского корпуса. Иностранцам было явно плевать на такие слова, но само явление Мнишек вызвало у них вполне понятный интерес. Когда еще можно увидеть на Руси благородную европейскую даму, причем такого уровня?
Улыбались ей, подкручивали усы.
Кавалеры.
Эх, вояки, она же вас в бараний рог свернет и одурачит. Ей палец в рот не клади, откусит по локоть. Но я пригляжу, чтобы невинная беседа не превратилась в какой-то очередной заговор.
Что до остальных.
Больше всего я рад был за старика Войского. Он ушел в лагерь и был лишен этого нервного напряжения от встречи. Романов, при виде Мнишек скривился, глянул на меня, поймал любознательный взгляд, кажется понял суть происходящего. Качнул головой, вздохнул, перекрестился.
Ляпуновы переглянулись. Прокопий коротко кивнул Захарию. Видимо, они что-то для себя решили.
Мои воронежские вояки не особо понимали, что происходит. Да и проверять их я как-то и не видел смысла. Они верны мне до мозга костей. Им эта Мнишек неинтересна, от слова совсем. Если только, как потенциальная жена, да и то. Сомнительно, что они рассматривали ее так. Все же не их поля ягода. Слишком высокого полета птица, а они, хоть и чувствовали мое к ним расположение, пока еще не верили в то, что находятся в одном месте и за одним столом с князьями и боярами. Для меня — они равны им. А сами поверить пока не могли.
Мнишек немного опешила, хотя уверен, она сделала вид, а не на самом деле.
После ее явления последовал реверанс, легкий поклон.
— Госшпода, как я рада вашс всшех видеть. — Лицо ее стало по детски наивным. Ох уж эта маска невинной дурочки, которая может обмануть почти кого угодно. — Я так исштосшковаласшь по сшветским всштерчшам, танцам, музыке или просшто расшговорам о восшишанном. Любви… Она приложила руки к груди. — Лыцарсшкой чшесшти, божшией блашгодатши. А шдесшь так мносшо сшлавных лыршей. Госшпода! Я так рада.
Народ заволновался.
Репнин, самый молодой из собравшихся, покраснел лицом. Остальные переглядывались.
— Моя гостья, Марина Мнишек. — Указал я на нее рукой. — С сопровождающими ее… Фрейлинами. Силой захваченная в цепкие лапы настоящего самозванца, выдающего себя не только за царя русского, но еще и за ее супруга. Видано ли такое, собратья мои! Смеющего называть себя Дмитрием, сыном Ивана Великого. Но на деле оказавшегося мало кому известным человеком Матвеем Веревкиным из северской стороны. Он обманом, уговорами, ложью и силой поддерживающих его ляхов пытался смутить русских людей и взойти на царский престол. — Я переводил взгляд с нее на Трубецкого и добродушно улыбался. — Все ли верно я говорю, сударыня.
Она, слушая меня чуть отступила в тень. Трубецкой напрягся, но про него речи-то не было, и он как-то постепенно отходил от этого напряжения. А вот Мнишек не ожидала такого поворота моей речи. Неужели она думала, что я просто так возьму и позову ее на военный совет?
Самовлюбленная слишком. И я на этом сыграл.
Думала, сможет взять и заплести здесь свои заговоры.
Нет, дорогая моя, здесь ты мне нужна лишь для того, чтобы сказать несколько слов о том, как жестко с тобой обошелся самозванец, а потом, так уж и быть, я позволю тебе пообщаться со своими иностранцами, чтобы они развеяли твою скуку.
Небольшая уступка за нужные и важные мне слова.
Но, Марина Мнишек молчала, замерев в тени.
— Что же вы, сударыня? Неужели столько отважных мужчин, оружных и славных пугают вас? Возможно они возвращают вас в то страшное время, когда вам приходилось томиться в плену у самозванца и присутствовать в качестве спутницы на его военных советах. Не пугайтесь, здесь все славные рыцари и нет головорезов. Таких, как Лисовский например.
Я специально упомянул это имя. Уверен, многим из собравшихся оно было знакомо, и то, что этот человек, по-настоящему страшен и опасен мало кто мог сомневаться. Сущий разбойник и убийца, для которого не было ничего святого.
— Я… Я… — Она никак не могла подобрать слова.
А мне казалось, будь у нее сейчас в руках что-то тяжелое, она точно бы запустила им в меня.
— Господа, видите, сударыне очень тяжело вспоминать о былых временах, и я могу это понять. Девушка иного, несвойственного нам характера, столкнулась с нашим бытом, нашей верой, нашими нравами. Они показались тяжелы ей, но она, стала православной. Перекрестилась по зову сердца. Не так ли, сударыня?
Продолжал давить на болезненные точки, которые нужны мне были для того, чтобы мой генералитет понимал, зачем она едет с нами.
— Сударыня, как только мы встретимся с вашими польскими лыцарями, то сразу же поговорим о возможности обмена или выкупа или иной передачи вас им. Вашим родственникам, к которым вы решите вернуться. Или как-то еще, как вам будет угодно, проведем переговоры, чтобы вы увиделись с вашим батюшкой.
— Сш… Сшпасибо… — Выдавила она из себя шипящее.
Никакого реверанса, никаких действий. Сама стояла столбом, источала гнев. Ее служанки тоже выглядели ошарашенными.