Я отпустил вестового, наказал охране, вставшей у дверей в терем, всех гонцов сразу ко мне пускать. Информация сейчас — самое важное. Если быстро среагируем, все сделаем, то может за ночь и в Москву войти получится.
Приказал большинству бойцов отдыхать. А всех схваченных под замок. Допросами потом заняться, поутру. А то может до зари выступать нам придется. Пантелею тоже приказал отдыхать. Найти Богдана и вдвоем дозор держать по очереди у двери к княжне.
Силы восстановить и действовать отдохнувшими уже с рассветом. Или даже до него. Чем загнать людей и потерять боеспособность.
Ну а сам решил потратить время, допросить основных, самых знатных здесь присутствующих.
Зашел в приемный покой осмотрелся угрюмо.
С десяток моих бойцов стояли у стен, караулили. Пленников было пятеро. Огонь свечей выхватывал из темноты их злые, утомленные, раздраженные лица. Один, средних лет, выглядел совсем плохо. Лицо его осунулось, худым он был, каким-то болезненным, глаза ввалились и смотрели не на меня вошедшего, а куда-то мимо. Рука правая была перевязана, покоилась на подвесе. Голова перемотана. Однако частично снятый с него, державшийся на одном левом плече, на нем был надет расписной, очень богатый кафтан.
Еще один тоже был одет достаточно богато и старался держаться как-то в стороне. Это прямо было видно.
Остальные трое выглядели примерно одинаково, лет тридцати, не очень богато одеты, но все же не как мои казаки. Все они какая-то знать.
— Лыков-Оболенский, Борис Михайлович, кто из вас, в темноте не признаю. — Смотрел на них оценивающе.
Глаза других указали на изможденного и раненого человека. А он как сидел, смотря в никуда, так и продолжал. Ясно. Видимо долго он Феодосию вез из-под Нижнего Новгорода. Дорога далась нелегко. А тут еще родственничек, что отпускать не хотел из монастыря. Тесть — Филарет Романов. А потом еще мои люди на хвост сели. Вот и загнали его. А одет богато — так князь же.
Кто же остальные?
— Я здесь случайно. — Подал голос второй, одетый довольно богато. Голос его дрожал, он явно не понимал кто я, и что здесь происходит. Почему какие-то люди большим числом вломились в поместье и повязали их здесь всех. Меньше чем в дне пути от столицы. Не разбойники же мы. По крайней мере, не очень-то на разбойников моя кованая рать и люди, вооруженные аркебузами похожи.
Он продолжал неуверенно
— Я к этому всему… Я князь, я человек государев, кравчий Василия Шуйского.
Кравчий? Ох уж эти старые русские придворные чины. Раз говорит, значит, важная птица какая-то, а он тем временем продолжал.
— Вы же люди государевы, это же видно. Объяснитесь, что здесь творится! Я требую! Слышите! Требую объяснений! Я… Я…
— Вошел не в ту дверь. — Холодно проговорил я, смотря ему в глаза. — Бывает такое. Не повезло.
Боковым зрением приметил, что один из всего этого сборища прямо буравит меня взглядом. Повернулся к нему. Улыбнулся. Память прошлого подсказала, что это местный управляющий — Фома Кремень. Опасный, лютый даже мужик, который как раз и занимался всей подготовкой головорезов, убийц и прочих упырей, несколько лет здесь обретающихся. Если сам Иван Федорович Мстиславский больше делами в верхних кругах решаемыми занимался, то этот выступал рабочей лошадкой. Цепной пес, который готовил людей и сам, если нужно, если прикажут, выполнял важные поручения.
Опасный, страшный человек.
— Узнал? — Улыбнулся я ему злобно.
— Узнал. — Прошипел он. — Как ты выжил, щеня…
Стоящий сзади боец, недолго думая отвесил ему приличный подзатыльник и уже был готов продолжить учить гада вести себя прилично с господарем. Но я руку поднял, остановил.
— Этого упыря в отдельную комнату. С ним потом. И осторожнее, он тот еще головорез и душегуб. Таких мало.
— Я один, один такой. — Ощерился он отплевываясь. — Не о чем мне с тобой говорить.
И действительно, а есть ли смысл? Читать и писать этот человек не умел. Да, обладал феноменальной памятью. Или мне прошлому так казалось. Вроде бы запоминал всех, с кем дело имел, все имена, все слабости, все приметы. Когда учил всяким приемам и дисциплине наемников Мстиславского некоторых, совсем неудачливых забивал до смерти за проступки. Да и в деревне, бывало, если что случится, мог до полусмерти человека избить. Причем и прошлый я это видел, получал настоящее удовольствие от процесса. Называл это наставлением сильного.
Повесить бы его сразу. Но, вдруг он знает что-то чего у остальных я выспросить не смогу.
Бойцы, выдав еще пару зуботычин этому отморозку, увели его наверх. Там комнат много было свободных. Посидит, к нему потом загляну. И, думаю, утром все же повесим мы его. На радость всем деревенским. Уверен, они мне за это спасибо скажут и в ноги поклонятся.
— Так как зовут тебя, князь. — Я вновь взглянул на попавшего не туда по его словам.
— Буйносов-Ростовский, Иван Петрович. — Проговорил он это чуть приосанившись. Насколько это можно было с завязанными за спиной руками. — Я как все началось сразу понял, что вы люди от царя и что здесь что-то неладное.
— Молчи. — Прошипел один из оставшихся — молчи.
— Ты мне не указ. Отца то твоего год назад казнили, а тебя что? Тебя-то? Сбежал. А, оказывается, здесь ты. Колычев. Только зовешься с тех пор иначе. — Повернулся ко мне, продолжил. — Вы же люди служилые, вы же знаете меня, вы же из Москвы от Шуйского, заговор пресечь здесь…
— Собака! — Заорал все тот же и рванулся вперед. Но мои бойцы были настороже и тут же охолодили пыл яростного этого заговорщика.
Он получил удар по спине, качнулся, упал. Дальше последовала пара пинков, от которых он согнулся и застонал.
— Спокойно, собратья. — Я остановил разошедшихся. — Он нам еще в разуме нужен.
Хотя это было не точно.
— А что. Вы же что, вы к чему меня все склоняли-то? А? К бунту! Против кого! — Он вздохнул. — Ей-богу, перекрестился бы, коли мог. Против Царя. А мне же он, родич. Как против родича, как против помазанника божия восставать-то. К заговору склоняли. К бунту. Да, да, все так и есть. Готов все рассказать, все на бумаге изложить, грамоте обучен я.
Это хорошо, что ты не очень понимаешь, кто мы такие и совсем отлично, что такой сговорчивый.
— Дурак. — Простонал поднимаемый на ноги, кашляющий и отплевывающийся заговорщик. — Это не люди Шуйского.
Он зло уставился на меня.
— Дядька Кремень тебя узнал. И я…